Ювелиръ. 1809 (СИ)
Громовержец исчез. Передо мной стоял хищник, изучающий ловушку. С пугающим пристрастием он осмотрел каждый резец. Взвешивал на ладони, проверяя баланс, проводил подушечкой пальца по лезвию, щурился на свет, выискивая малейший изъян. Его руки обращались с тончайшим инструментом с почти ювелирной деликатностью. Пусто. Разумеется, он ничего не нашел. С досадой цыкнув, граф захлопнул крышку и вопросительно уставился на меня.
Я встал, опираясь на трость, подошел и взял из футляра один из штихелей с рукоятью из слоновой кости.
— Вся соль — в деталях, Федор Иванович. Смотрите.
Я показал ему торец рукояти, где под лупой можно было бы разглядеть крошечную, едва заметную точку. С усилием провернув навершие, я услышал тихий щелчок. Стык, безупречно замаскированный под естественный рисунок кости, подался. Скрутив две половинки рукояти, я обнажил аккуратно высверленную полость. Тайник.
Изнутри на сукно стола выпал маленький, плотно свернутый листок бумаги.
При виде тайника тело Толстого снова напряглось, и рука его опять метнулась к пистолету.
— Что это? — прорычал он.
Выдержав паузу, я с наслаждением растягивал момент. Вот же импульсивный он сегодня. Взяв записку двумя пальцами, я медленно, с максимальным драматизмом, развернул ее. Граф подался вперед, всем своим видом выражая готовность увидеть шифровку, план заговора, а то и компрометирующее письмо.
На белом листке не было ничего подобного. Там красовалась неумело, почти по-детски, нарисованная забавная рожица с высунутым языком. Под ней — одно-единственное слово, выведенное моим почерком: «Упс».
Сперва Толстой уставился на рисунок, затем медленно перевел взгляд на меня. В его глазах плескалось вселенское непонимание — так, должно быть, смотрят на человека, который посреди великосветского бала вдруг начинает кукарекать. Для него это была бессмыслица. А для меня — акт хулиганства. Привет из двадцать первого века, где мемы и абсурдные шутки давно стали универсальным языком. Я и не собирался посвящать его в детективную историю с фальшивым векселем, обращенным в горстку пепла. Эта рожица была моим личным трофеем. Символом того, что из навязанной мне игры я вышел не по правилам.
— Это… — я изобразил легкое смущение, — просто баловство, Федор Иванович. Когда обнаружил тайник, стало любопытно, поместится ли туда записка. И не будет ли она греметь или шуршать. Решил проверить на практике.
Глядя на него, я добавил в голос доверительных ноток:
— А тот факт, что даже ваши орлы, которые, я уверен, этот футляр осмотрели от и до, ничего не заметили, доказывает лишь одно: тайник сделан мастерски. Дюваль, конечно, подлец, но не без таланта.
Из горла графа вырвался сдавленный звук — некое ворчание, в котором слышалось невольное уважение к вражеской хитрости. Он снова взял в руки резец, но теперь смотрел на него иначе.
— Значит, даже мои проморгали… Ловко, чертяка, сработано, — пробормотал он.
Напряжение спало. Что-то еще проворчав о том, что у меня слишком много свободного времени на подобные глупости, граф задумчиво отошел к окну.
Неловкую тишину нарушил скрип двери. На пороге, будто выросший из сумрака, стоял Кулибин. Весь в саже, по лицу ручейками стекал пот, зато вид у него был донельзя довольный.
— Готов твой чугунный гроб, Пантелеич, — прохрипел он, вытирая руки просмоленной ветошью. — Ставим. Можешь прятать свои бумажки.
Еще один шутник. Не повезло сегодня Толстому.
Стоявший у окна граф, изображавший оскорбленную добродетель, резко обернулся. Маска скуки слетела с его лица в одно мгновение. В глазах графа вспыхнул огонек неподдельного, мальчишеского интереса.
— Гроб? — переспросил он, вмиг забыв о наших пикировках. — Шкаф тот несгораемый, что ли? Ведите. Пора принимать работу.
Спускаясь в подвал, мы словно погружались в другой мир. В нос ударил запах сырости — резкий контраст с вылизанными верхними этажами. В самом дальнем углу, на свежезалитом бетонном основании, стоял чужеродный монстр из будущего, мой сейф. Несколько дюжих рабочих, кряхтя и отдуваясь, как раз заканчивали его установку.
На фоне кирпичной кладки этот черный параллелепипед выглядел как броненосец, случайно заплывший в бальную залу. Ни единой линии для красоты, ни малейшего намека на изящество — просто грубая, утилитарная мощь.
Подобно опытному кавалеристу, осматривающему скакуна, Толстой обошел сейф кругом. Стучать по броне он не стал — ее прочность он знал и без того. Его интересовало другое: подгонка, качество сборки. Пальцы в перчатке скользнули по стыку двери и корпуса, где толстый металл прилегал к металлу.
— Зазора нет. Ломом не подцепить, — констатировал он с одобрением. — А ну-ка, покажи нутро.
Он требовал демонстрации, как человек, привыкший, что его приказы исполняются беспрекословно. Подойдя к массивному латунному лимбу с выгравированными делениями, я взялся за рифленое колесо.
Код: три вправо, два влево…
Внутри сейфа что-то тихо, с маслянистым звуком, щелкнуло. Я потянул за рукоять. Дверь, весившая не меньше центнера, поддалась на удивление легко, открываясь с мягким шипением вытесняемого воздуха.
— Без ключа, — пробормотал Толстой, заглядывая внутрь. — Хитро. А ловушка на месте? Стекляшка та?
— На месте, ваше сиятельство, — вмешался Кулибин, скромно державшийся в тени. — Взведена и готова к бою. Тронь — и заклинит намертво.
Граф удовлетворенно кивнул, его взгляд скользнул по внутренним полкам. Он видел хорошо продуманный редут, готовый к долгой обороне. Выпрямившись, он смерил меня долгим, оценивающим взглядом.
— Сколько стоит такая игрушка? — спросил он, явно не из праздного любопытства.
Мы с Кулибиным переглянулись. Этот вопрос был ожидаем, и ответ на него мы подготовили.
— Для вас, ваше сиятельство, — начал старик, вытирая руки, — бесплатно. А для казны…
Он вздохнул, собираясь с мыслями для главной части представления.
— Мы тут с Пантелеичем покумекали. Вещь для государства первейшей надобности. Банки, казначейства, штабы военные… Везде, где бумаги важные да деньги казенные хранят. Гонять кустарщину — дело долгое и ненадежное. Посему мы готовы патент на сие изобретение передать в казну. Безвозмездно.
Толстой удивленно вскинул брови.
— А вам-то какая корысть?
— А нам, — подхватил я, — хватит и малого. Скромных отчислений. С каждого шкафа, сделанного по нашему чертежу. Пусть казна сама наладит производство на своих заводах, используя свои мощности. Нам чужого не надо. Нам бы свое, по справедливости.
Толстой слушал с абсолютно непроницаемым лицом, не выдав ни единым мускулом, что понял суть нашего маневра. Он смотрел на Кулибина, который, в свою очередь, говорил, глядя прямо в глаза графу. Старый механик обращался не к «Американцу», а к графу Толстому, государственному человеку, который вечером будет составлять свой доклад. В этом обмене взглядами наше послание упаковывается для отправки по самому надежному каналу в империи. Толстой — наш почтовый ястреб.
Толстой хмыкнул и собрался уже что-то ответить, как сверху, по ступеням, пронесся дробный топот. В дверном проеме, тяжело дыша и цепляясь за косяк, возник Прошка. Он буквально ввалился. Рот его был приоткрыт в беззвучном крике, в вытаращенных глазах застыл священный ужас.
— Там… там… — задыхаясь, просипел он, тыча пальцем куда-то вверх, в сторону жилых покоев. — Гости!
Я недовольно поморщился. Только этого не хватало — выслушивать капризы очередной княгини, которой срочно понадобилось «что-нибудь эдакое», с чем не справилась сама мадам Лавуазье. Такое бывало редко, но было. Время для светских визитов не самое неподходящее.
— Прохор, отдышись, — ровным голосом скомандовал я. — Кто там? Скажи Варваре Павловне, пусть займет их беседой на пять минут. Мы сейчас поднимемся.
Мальчишка замотал головой с такой силой, что, казалось, она вот-вот оторвется от плеч. Набрав в грудь воздуха, он выпалил на одном дыхании:
— Да не Варвара Павловна! Там… сама Вдовствующая императрица! Ждут! В торговом зале!