Ювелиръ. 1809 (СИ)
— В подвал определим, на каменную кладку. Вес — это даже на пользу, с места не сдвинут. Но ящик — это полдела. Главное — запор.
Перевернув лист, я постучал набалдашником трости по схеме механизма. Саламандра на рукояти хищно блеснула глазами.
— Ключи — в топку. Их крадут, подделывают, отбирают в темном переулке. Мне нужен замок, который открывается разумом.
На бумаге был детально прорисован дисковый механизм, прадедушка современных кодовых замков. Четыре латунных диска, нанизанных на единую ось, каждый с аккуратной прорезью.
— Вращаем лимб снаружи, — пояснял я, имитируя движение кисти. — Три оборота вправо до первой цифры, два влево до второй, снова вправо… Диски внутри сцепляются. Как только прорези выстраиваются в одну линию — ригель падает под собственным весом, дверь отперта.
Иван Петрович завис над чертежом надолго. Его лоб прорезала глубокая морщина, губы беззвучно шевелились, просчитывая кинематику.
— Баловство, — наконец вынес он вердикт. — Цифири эти… Память стариковская — решето. Забудешь — и что? Шкаф ломать? А там сталь каленая, стекло… Сами себя в дураках оставим. Ключ оно надежнее будет. Скую тебе сувальдный, с секретом, с двойной бородкой. Никакая отмычка не подлезет.
— Отмычка здесь бессильна, — оборвал я его, раздражаясь упрямству старика. — Зато нож у горла творит чудеса. Ключ я отдам, если жизни лишать начнут — своя шкура дороже железа. А память из черепа не выковыряешь. Пытать могут, верно. Однако пока я молчу или несу околесицу — сейф закрыт.
Старик, почуяв перемену в моем тоне, посмотрел исподлобья. Взгляд его стал тяжелым.
— Не доверяешь никому, Пантелеич? Даже себе?
— Эпоха нынче такая, Иван Петрович. Хранишь секрет — живешь. Болтаешь — лежишь в канаве.
Кулибин тяжело вздохнул, признавая мою правоту, схватил кусок мела и принялся черкать прямо по грязной столешнице, прикидывая диаметры осей.
— Четыре диска… Латунь нужна звонкая, твердая, чтоб не истиралась годами. И балансировать их придется, как весы. Иначе вор ухом к двери прильнет и услышит, когда пазы сойдутся. Щелкнет ведь, зараза.
— Предусмотрим ложные пазы. Пусть щелкает на каждом делении. Собьем слухача с толку.
Изобретатель крякнул, но в глазах зажегся азарт. Задача зацепила его за живое. Сделать замок без единой скважины — вызов, достойный придворного механика, а не сельского кузнеца.
— Ладно, уболтал. Склепаем твой сундук. Полосовая сталь в запасе имеется. Только возни тут… Листы калить — их поведет винтом, рихтовать замучаемся.
— Сроками не неволю, — кивнул я. — Надежность превыше всего.
Еще битый час мы утрясали нюансы. Петли решили делать скрытыми, внутренними, чтобы зубилом не подлезть. Дверь — притертой «в четверть», с минимальным зазором, исключающим применение ломика. На бумаге вырастала крепость в миниатюре, неприступный бастион для моих тайн.
Покидая флигель, я чувствовал странное облегчение. Первый камень в стену моей личной безопасности был заложен. Кулибин, забыв про свой двигатель, уже громыхал железом в углу, бормоча под нос ругательства в адрес «заморских хитростей», но я-то видел, что руки у него чешутся начать.
Оставалась сущая мелочь — придумать защиту от грубой, первобытной силы. Против кувалды и хорошего лома нет приема, кроме еще большего лома. Эту инженерную задачу я отложил на десерт.
Сам же поглядывал на Прошку, которого углядел в окне. Он, высунув язык, что-то натирал. По моей просьбе ему начали давать задания, где основу составляет монотонность и усидчивость.
Сутки спустя, когда работа над каркасом сейфа уже вошла в ритм, а кузня вовсю работал над проектом, на пороге возник Федор Толстой. «Американец» явно маялся от столичной скуки: дуэли под высочайшим запретом, враги благоразумно попрятались по норам, а его буйная натура, привыкшая к штормам и камчатским переходам, требовала выхода. Заметив нас с Кулибиным, склонившихся над стальными листами в сполохах горна, граф хищно оживился, словно кот, учуявший мышь.
— Что ваяем, господа? — его голос перекрыл шум пламени. Стряхивая снег с ботфортов, Толстой прошел внутрь, заполняя тесное пространство своей неуемной энергией. — Новую дыбу для Тайной канцелярии? Или клетку для французского посла?
— Шкаф, ваше сиятельство, — прокряхтел Кулибин, не выпуская из клещей раскаленную полосу. — Несгораемый.
Толстой подошел вплотную, с интересом бретера, оценивающего чужое оружие, разглядывая двойные стенки, уже засыпанные абразивной смесью.
— Слоеный пирог? — костяшки его пальцев гулко стукнули по металлу. — Разумно. Пуля увязнет. Но если придут с аргументом повесомее? Скажем, с кувалдой? Собьют замок — и все ваши хитрости пойдут прахом.
— На случай лобового штурма, Федор Иванович, у нас припасен сюрприз.
Я придвинул к краю стола эскиз блокиратора — моего личного изобретения, опередившего время лет на сто.
— Активная защита. Взгляните сюда. В сердце механизма — каленая стеклянная пластина. Она удерживает взведенную пружину чудовищной мощности. Это, скажем так, чека.
Граф склонился над пергаментом, щурясь от бликов огня.
— И? В чем соль?
— Любая попытка грубого взлома — удар кувалдой, высверливание оси, подрыв пороховым зарядом — разрушит стекло. Пружина освободится и выстрелит стальные штифты в пазы ригелей. Намертво. Сейф превратится в монолит. Его заклинит так, что открыть дверь можно будет только вместе с куском стены.
— А как же содержимое? — Толстой поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло понимание. — Если замок заклинит, бумаги не достать.
— Верно. Только пилить днями напролет. Но вор не станет поднимать такой шум. А если он решит взорвать дверь… — я сделал паузу. — Внутри, в специальном герметичном кармане, покоится бутыль с «адской смесью» — особые чернила на основе сажи и едкого масла. Ударная волна разобьет сосуд. Все содержимое сейфа мгновенно зальет черной жижей. Взломщик получит грязную кашу.
Толстой смотрел на схему, в его глазах разгоралось уважение. Ему, офицеру и человеку чести, концепция «смерти во имя долга» была близка и понятна.
— Тактика выжженной земли, — усмехнулся он, выпрямляясь. — Жестоко. Но верно. Секреты, как и солдаты, в плен сдаваться не должны.
Заложив руки за спину, граф прошелся по кузне. Отблески горна плясали на золотых пуговицах мундира, придавая ему вид демонический.
— Значит, утверждаете, сталь добрая? А ну-ка…
Движение было размытым. Только что его рука покоилась на эфесе, и вот уже в ней хищно чернел ствол тяжелого английского пистолета — трофея одной из бесчисленных стычек.
— Иван Петрович, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений, — прислони-ка вон тот обрезок к стене.
Кулибин, бурча под нос про порчу имущества, послушно приставил кусок нашей «слоеной» брони к кирпичной кладке.
Щелкнул взводимый курок. Толстой встал вполоборота, небрежно, лениво, словно на дуэли с заведомо слабым противником. Дистанция — пять шагов. Убойная.
Грохот в замкнутом каменном мешке ударил по перепонкам физически, словно тяжелой ладонью. Кузню мгновенно заволокло пороховым дымом, перебившим запах угольной гари.
Когда сизая пелена чуть рассеялась, мы приблизились к мишени.
Свинец, встретившись с нашей «композитной» защитой, превратился в безобразную, расплющенную кляксу. Внешний лист стали получил глубокую вмятину, окалина отлетела веером, но сквозного пробития не было. Начинка из песка и стекла сработала как демпфер, погасив кинетическую энергию. С внутренней стороны металл даже не вспучился.
Толстой ногтем сковырнул еще теплый кусочек свинца.
— Броня, — констатировал он с довольной ухмылкой. — Держит, чертовка. Если вы весь ящик таким манером скроите — его и десятком выстрелов не возьмешь.
Он повернулся ко мне, пряча пистолет за пояс. Теперь в его взгляде не было ни снисхождения, ни скуки.
— Вы, мастер, опасный человек. Строите бастион. И начиняете его ловушками, как хороший редут перед штурмом. Это… похвально. В наше время надеяться можно только на толщину стен и сухой порох.