Патриот. Смута. Том 15 (СИ)

Толково в целом придумано. Мне важны первые строки, а ему вторая часть.
И получается так, что ни мне не выгоден разгром Сапеги и его сил, ни ему поражение мое, заговор и предательство.
Вторая бумага была торговым договором. Его проектом. Я в этом плохо чего понимал и рассчитывал свалить согласование основного документа на Григория и людей ему верных и им отобранных. По факту в переданной бумаге было написано примерно то, что мы и обсуждали. Без конкретики. А также указаны намерения о заключении зимой, до конца года основного договора.
  
Еще была бумага о взаимодействии с казаками — запорожцами. Очень условная, что всех на территории московского царства надлежит выдворить, если они воюют против Игоря Васильевича и московского престола. Очень обтекаемая грамота, но толковая.
А еще, что важно, Сапега в отдельном письме писал о том, что отказывается хоть как-то поддерживать Лжедмитрия третьего, Псковского вора. Канцлер признавал его самозванцем и требовал от всех людей литовских отказаться от служения ему.
Еще были бумаги, требующие возвращения всех шляхтичей на Родину, поскольку там решаются важные дела, и негоже им воевать за других, когда за себя потребно.
Как-то так.
Прочитать все это мне пришлось. Причем через строку ни в коем разе делать нельзя было. Поэтому и костер мне был в помощь и свечи, которые притащили по моему требованию писари. Знакомые два человека приставлены были ко мне на время работы документации. Еще из Воронежа, отец и сын. Савелий и Петр. Они верой и правдой заслужили прощение, работали не покладая рук все то время, пока были при войске.
На рассвете я их планировал взять с собой, поскольку должны быть при делегации официальные писари.
— Темно уже, господарь. — Прогудел Пантелей. — Завтра с рассветом может буквы выглядывать? А то… Мушки в глазах.
На удивление он был прав. От всех этих текстов голова шла уже кругом. Я вздохнул, отложил бумаги. Мда, стоит перед сном принять хоть какие-то водные процедуры. Для этого взял Богдана и пятерых из сотни Якова, и двинулись мы к Днепру. Там в лагере, занятом людьми Трубецкого, были организованы еще запорожцами мостки для стирки, мытья, набора воды.
Пока ехал сквозь лагерь, смотрел по сторонам, слушал.
И то, что слышали уши, радовало мое сердце.
Люди воодушевлены. Говорили, радовались победам. Тяготы походной жизни не казались им такими уж страшными. Доносились хвалебные речи полковникам и господарю. Тянулись протяжные, грустные песни, напоминающие о тяжелом сражении и потерях. Но слышалась в них и надежда на будущее. Само собой в воинской среде складывалось новое искусство, зарождалось оно. Ведь песня, она всегда отражает происходящее на земле. В русской культуре так и есть, прославление героев через пение, грусть и печаль утрат, радость побед, слава тем, кто добыл ее.
Слышал я все это и думал, что надо бы записывать такое, чтобы уже сейчас сохранять для потомков.
Ведь из этого и формируется любовь к Родине, к ее героям. Так воспевается слава русского оружия.
Купание прошло без приключений. Служилые люди у реки, что несли дозор, завидев меня кланялись. Предостерегли, сказав, что на той стороне еще один лагерь шляхты. Они тоже собирались, но что затевали ночью, черт его знает. Поэтому по руслу стояли наши дозоры, чтобы наблюдать, мало ли что.
На обратном пути решил переговорить с Войским.
Они лагерем стали, как мне доложили еще вечером, прямо сразу за воротами. Именно эти, восточные, были открыты на ночь, здесь стояла массовая охрана. Было размещено очень много возов и вокруг отвалов, нарытых шляхтой, и редутов для артиллерии, до входа в город разместилась добрая часть обоза. Горели костры, люди отдыхали. Отгородились и от реки, и от более открытой местности возами.
Подъезжая, я приметил ходящего от воза к возу с парой человек главного медика.
— Едем. — Махнул рукой. — Вон Войский.
Малый мой отряд свернул. Дозоры издали приметили, насторожились, но почти сразу поняли, господарь едет. Видимо с инспекцией. Те,мимо кого мы проехали внутрь огороженного возами лагеря, вытянулись по струнке, поклонились в пояс, пропуская.
Войский тоже заметил нас, всадников, остановился, дождался.
Подъехал, спешился.
— По мою душу? — Лицо лекаря было утомлено, но на удивление он выглядел ощутимо лучше, чем при нашем первом знакомстве в Воронеже.
— Да, Фрол Семенович. К тебе. Из первых уст узнать хотел. Как оно? Как смоляне? Насколько плохо?
Он пожал плечами.
— Да ты знаешь, господарь. Я ждал худшего. Все же почти год сидят. Когда? С конца лета, выходит. Но… — Он хмыкнул. — Нет, конечно истощали, утомлены, но злы и жалеют что ляха не побили. Отпустили.
— Значит в крепости все хорошо.
— Ну как может быть хорошо, если почти год сидят? Господарь. — Он мотнул головой. — Но, но могло быть и хуже, гораздо хуже. А тут… Болезней особо нет. Какого-то поветрия, чумы… Не приведи господь. — Войский перекрестился. — С божией помощью все, господарь. Раненых мы осмотрели, самых тяжелых. Завтра, как света больше будет, займемся плотнее.
— По снабжению всего хватает?
— Да, господарь… Я за пули и порох не отвечаю, того не знаю. Это вон к Филарету нашему.
— Филарету… — Я вначале не понял. Романов же в Москве, а потом… — Филке, что ли?
— Да уже как-то и не назовешь его так. Вся посошная рать на нем.
— Это да. — Я усмехнулся. — Так что с пищей, с припасами, с бинтами?
— В достатке. В Можайск я уже писал, да и в Москву. Григорию. Отчеты тоже веду. Все посчитано.
— Вот и славно. Думаю я, Фрол Семенович, на север тебя не брать. Здесь оставить на неделю. А как с делами тут разберешься, в Москву и… Помнишь, что мы тобой обсуждали? Людей для обучения лекарскому мастерству собирать, учить.
Он посмотрел на меня, вздохнул.
— А ты же как? Кого с собой?
— А ты мне оставь зама своего или кого еще. Лекарей — то я с собой возьму. Без них никак. Мне еще упыря Лисовского бить да со шведами что-то думать. А там еще Псков да Новгород колеблются и Деметриус очередной. Без потерь и боев никак не обойдется.
— Эх… — Он помрачнел. — Да замом — то у меня… Дочка. Настенька.
— Ого. — Я был удивлен. Девушка, конечно, работала при госпитале и была, судя по всему, довольно толковой. Но не ожидал такого поворота. Чтобы она и второй номер при Войском.
— Ты не думай. Не потому что… Дочка. Хоть и не родная кровь. Молчаливая она, нелюдимая, но… Но лекарь от бога. Иногда смотрю, сам не знаю что, а она… Память — то молодая и руки ловкие.
— Хорошо, только мне бы еще и мужиков к ней каких.
— Этих-то найдется. Учим, набираем.
Поговорили мы еще недолго о делах, о снабжении и лекорской премудрости, и я двинулся обратно.
Вернулся, завалился спать. Не стал я в Смоленск заезжать со своими телохранителями. Редут вполне хорошее и отлично защищенное, охраняемое место. К тому же вокруг все мое войско, верные телохранители, кому в голову взбредет лезть? А если дурь шляхецкая проявится, то у меня тут целое войско.
Среди ночи проснулся от возни какой-то. Спор шел недалеко от палатки. Стоит ли будить господаря или нет.
Но раз я проснулся, то… Видимо — стоит.
  
Глава 20
 
Судя по отсутствию пальбы, звона стали и криков, все было уже решено. Охрана справилась тихо и без суеты. Случись она, проснулся бы раньше.
Поднялся, прихватил кафтан с перевязью. Высунулся, накинул, перепоясал.
Темно, ночь, костер горит не ярко, так для тепла больше.
— На кой черт будить? — Ворчал Богдан. Видно его очередь была. — Головы им снять и вся недолга.
  
— Господаря убить затевали ляхи. Знать должен. — Настаивал кто-то иной. Его складным угуканьем поддерживали еще двое или трое. — У, падаль.
После этого раздался звук пинка и стон. Потом еще пара оплеух и шипящая ругань.
— Чего там? — Глаза хоть и хорошо привыкли к темноте, разобрать точно происходящее чуть ниже по склону вала, до конца не получалось. Там света совсем не было. Огонь освещал площадку на самом верху. Еще несколько горело слева и справа, но в удалении. А спор шел где-то там, в фортификации. Вроде рядом, метров десять, но в полном мраке.