Разрешение на измену (СИ)
— Ирина Викторовна, как вы себя чувствуете?
— Хорошо…
Чувствовала я себя на два балла из десяти, но не стала расстраивать врача.
— Ребёнок… Что с малышом?
Доктор замялась, но ответила:
— У вас родился сын, он пока в детской реанимации. К вам должен зайти врач неонатолог, он ответит на все вопросы. Ваш телефон на тумбочке, можете позвонить родным.
Девушка вышла, а я взяла в руки трубку. Надо позвонить Маше…
Картинка всё ещё расплывалась, болела голова, нога, живот, тошнило, хотелось пить, но я заставила себя сфокусировать зрение на экране, найти номер дочери и нажать на вызов.
«Абонент вне зоны действия сети», — услышала равнодушный голос, повторяющий одну и ту же фразу.
Снова открылась дверь в палату и зашёл врач, который меня оперировал.
— Ну как, красавица? Очнулась?
Он был уже без маски. Лет шестьдесят, сутулая спина от постоянного стояния за операционным столом, добрые, понимающие глаза…
— Меня зовут Евгений Петрович Перельман, — он подошёл к кровати и положил свою руку мне на лоб, потом взял запястье и посчитал пульс.
— Спасибо, доктор…
Мне по-прежнему было трудно говорить, слова застревали во рту тягучей массой, язык заплетался.
— Там, внизу, находится ваш муж. Передать ему что-нибудь?
— Передайте, что я его ненавижу…
Нет, не это…
Скажите, чтобы нашёл Машу…
Нашу дочь…
Силы покинули меня, и я закрыла глаза, ныряя в целительный сон, похожий на глубокое погружение под воду: без красок, без звуков, без сновидений…
Разбудил меня настойчивый звонок.
За окном темно, значит, уже ночь. Я подняла телефон и увидела, что звонит Наталья Анатольевна Чильцова, мама Арины.
— Да… Слушаю…
— Ира, доброй ночи! Это Наташа Чильцова. Мне Арина сказала, что у вас там что-то случилось, и Маша ушла из дому.
Вы меня простите, но я перевела ей деньги на карту и купила билет на самолёт к нам, в Сочи.
Пусть немного здесь побудет, отойдёт от стресса, а вы тем временем решите свои проблемы, — сообщила женщина взволнованным голосом.
— Спасибо… А вы не знаете, где она сейчас?.. — прохрипела в трубку.
— В Шереметьеве. Я ей вызвала такси, она сидит в зале и ждёт утренний рейс. Там безопасно, кругом охрана, вы не волнуйтесь. В Адлере мы её встретим и сразу вам позвоним. Вы заболели?
— Можно и так сказать…Спасибо вам…
Чильцова попрощалась и положила трубку, а я ещё долго лежала и смотрела в потолок.
«Значит, Маша выключила телефон, чтобы мы ей не звонили. Она не знает, что я в больнице. Это хорошо, ещё один стресс ей не нужен.
Обижается только на Артёма или на меня тоже? Арина ведь и с мамой первое время была на ножах…
А что с малышом? Почему не пришёл детский доктор? Или я спала, когда он приходил?
Господи, если дитя не выживет, я своими руками придушу Раменского...
Как он мог столько времени врать? Променял родную дочь на постороннего ребёнка…
Клялся, что там всё закончилось, а сам вместо командировок жил во второй семье…
Какая же я дура, что решила сохранить семью. Ради Маши простить отца и начать всё сначала.
В итоге моя трусость, нежелание снимать розовые очки, замалчивание проблемы принесли дочери гораздо больше горя, чем реальный развод.
Я сама виновата в том, что произошло…
Ведь чувствовала, что Раменский продолжает свои похождения. То духами от него пахло, то рубашка с подозрительными пятнами.
Начал носить нелюбимые синтетические плавки вместо удобных хлопчатобумажных боксеров.
Но я игнорировала все эти знаки.
Замечала, но делала вид, что не придаю им значения.
Удобная, добрая, всепрощающая Ира…
Сколько я буду позволять топтать себя ногами?
Неужели во мне нет даже зачатков самоуважения?»
Эти мысли убивали сильнее, чем изуродованное тело.
Жалеть себя можно было бесконечно. Достаточно повернуться к окну и увидеть в нём своё пугающее отражение: лохматая, бледная, бескровные губы, блестящие от слёз глаза…
«Давай, Ира, вылезай из своей кроличьей норы и начинай строить новую жизнь для себя и детей.
Умереть ты всегда успеешь, но сначала надо вырастить Машу и Сашеньку.
Помни, что твои дети никому не нужны, кроме тебя…»
Ночью я засыпала несколько раз и просыпалась. Голова кружилась всё меньше, и к утру я уже смогла сесть в кровати.
В шесть позвонила Маша:
— Мама, привет! Я прилетела в Сочи. Ты не будешь обижаться, если я встречу Новый год здесь?
"Он" сказал, что ты в больнице…
Маша была уставшая и напряжённая, её состояние легко угадывалось по тону.
— Да, Маш, в больнице. У тебя братик родился, но он ещё очень маленький. Мы какое-то время проведём в стационаре.
Это хорошо, что ты Новый год встретишь с подругой. И наверное, надо позвонить папе. Он всю ночь тебя искал…
«Боже, ну кто тянул меня за язык? Старая привычка вечно поддерживать и выгораживать мужа? Когда я от неё уже избавлюсь?..»
Маша взорвалась:
— Не говори мне про этого козла! Если ты с ним не разведёшься, я домой не вернусь!
С одной стороны, мне было горько, что Маша так возненавидела Артёма. Жить с такой жгучей обидой и душевной болью тяжело, особенно подростку.
А с другой я испытала облегчение: Маша первой произнесла пугающее слово «развод». Дочь понимает, что это единственный выход.
Мне больше не надо щадить её чувства, закрывать глаза на похождения Раменского и заталкивать свои чувства глубоко внутрь.
Молчать, не устраивать скандалов и стараться поддерживать в доме приятную атмосферу.
Развод потребует от меня много сил, смелости и стойкости. Я должна как можно быстрее выйти из больницы. Скоро каникулы закончатся, у дочки начнётся учёба, и к этому времени мне необходимо вернуться домой…
Кое-как подпихнула под спину подушку, схватилась руками за матрас и подтянула себя.
Живот вспыхнул огнём, когда тело согнулось.
«Может, не надо было… Вдруг шов разойдётся…»
Но в палату через несколько минут зашёл Перельман и похвалил меня:
— Ай да молодца, Ирина Викторовна! Этак мы вас сегодня в обычную палату переведём! Как самочувствие?
— Доброе утро, Евгений Петрович. Лучше, чем вчера. Спасибо, — мой голос немного хрипел, но в целом уже говорила увереннее.
— Дочка нашлась? — поинтересовался врач.
У меня кольнуло в груди:
— Да, нашлась. К подруге уехала…
— К подруге — это хорошо. Там наверняка есть кому за ней присмотреть, пока вы у нас гостите.
После обеда за мной пришла медсестра. Она помогла мне сесть на кровати, опустить ноги, а затем пересесть в кресло-каталку. Мы поехали в другое отделение.
Как только покинули реанимационный блок, я взмолилась:
— Пожалуйста, отвезите меня в детскую реанимацию, я хочу увидеть своего малыша. Вдруг это единственная возможность посмотреть на него…
Подбородок затрясся, слёзы брызнули из глаз, в груди всё заныло от вселенской тоски, но я глубоко вдохнула и продолжила:
— Живого…
Женщина лет сорока, ещё не очерствевшая сердцем, посмотрела на меня понимающим взглядом:
— Ну, только на минутку… Если нас пустят…
Нас пустили. Показали, под каким колпаком лежит мой сын.
Я сидела в кресле и смотрела на маленьких комочек с прозрачной кожей, через которую были видны венки и капилляры. На скрюченных пальчиках практически не было ногтей. Ушки завернуты в трубочки. Сморщенное личико, похожее на лицо глубокого старца.
Трубки, иголки, трубки…
Я смотрела и старалась запомнить каждую деталь этой страшной картины.
Всё, что сейчас рождает во мне нечеловеческую ненависть к одному-единственному человеку — отцу несчастного малыша.
И если когда-нибудь кто-то будет мне говорить, что надо простить этого человека, я вспомню своего маленького, беспомощного, такого слабого сына и страдания, которые ему пришлось пережить по воле гуляки-папаши.
И тогда я плюну в лицо человеку, вставшему на защиту лжеца и подонка…