На острие скальпеля

– Не двигайся, – велела тогда Нора, указательным пальцем приподнимая ему подбородок всего на полдюйма. – Да, вот так.
Потом взяла золотистую пастель вместо каштаново-коричневой и снова сосредоточилась на рисунке, растушевывая блики на волосах. За последние полчаса Дэниел придвинулся ближе, быть может и сам не замечая, как уменьшалось расстояние между ними, но она чувствовала каждый исчезающий дюйм. Пожалуй, стоило отложить краски в сторону и обнять любимого, пока он так близко. Ведь завтра ее здесь уже не будет.
  
Но никак нельзя взять с собой поцелуи, да и самые яркие воспоминания тоже померкнут. А этот рисунок будет ей утешением, улыбаясь со стены какого‐нибудь итальянского дома.
– Почти готово, – пробормотала она, обращаясь как к себе, так и к нему.
Нельзя уехать, не воспроизведя на бумаге этот широкий лоб и прекрасные каштановые волосы. Его губы, обычно сурово сжатые, научились непринужденно складываться в улыбку, и именно эту мягкую, интимную улыбку она хотела увезти с собой.
– Ты не должна никому показывать этот портрет, – заметил Дэниел, наклоняясь ближе и заглядывая ей через плечо.
Ее рука замерла.
– А почему, собственно? Ты же здесь не… – Нора покраснела и смолкла, не в силах договорить. Она нарисовала только голову и плечи, а Гибсон был в красивом смокинге и при галстуке. Она никогда не видела его без одежды. Конечно, обнаженных людей ей рисовать доводилось, но только мертвых.
– Любому сразу станет ясно, что я смотрю на тебя, – заявил Дэниел. – Мне повезло, что Хорас уже дюжину раз не вышиб из меня дух.
– Он замечает только…
– Он не слепой. – Дэниел указал на рисунок: – Тут сразу видно безрассудно влюбленного…
– Да ладно, ты здесь благоразумен, как всегда, – поддразнила его Нора, но Дэниел проигнорировал иронию.
– Просто заканчивай свои художества, и если на следующей неделе еще не будешь уверена в моих чувствах к тебе…
– Процесс наверняка займет больше недели. Две, а то и три, – предположила Нора, опустив глаза.
– Ну, ты просто само великодушие. – Дэниел откинулся на подушки дивана. Нора принялась рисовать быстрее, надеясь уловить серьезные морщинки вокруг его глаз. – Выходи за меня, и я спрячусь в твоем багаже. Зачем тебе столько шляп.
– Я тоже так считаю, но с миссис Фиппс лучше не спорить.
Дэниел поморщился, заерзав на сиденье.
– Ей не понравится, что я задерживаю тебя допоздна.
– А я думала, это я тебя задерживаю, – парировала Нора. – Сиди спокойно. Я еще не закончила.
– А что останется у меня на память о тебе?
– Ты же говорил, что я незабываема, – пошутила Нора, нанося тень на узкую переносицу лица на портрете.
– Может, все‐таки найдется что‐нибудь поконкретнее…
– Минутку потерпи, – и Нора бросила на него ласковый взгляд. Он вопросительно вздернул брови. – Есть у меня для тебя картинка. Подожди.
– Да уж подожду. – И Нора поняла, что он имеет в виду вовсе не сию минуту, а те годы, которые потребуются на ее учебу. И которые пройдут до того момента, когда он снова сможет позвать ее замуж, и это отнюдь не шутка. Дэниел ведь вполне серьезно предлагал ей руку и сердце, однако девушка, хоть и с тяжестью на душе, настояла, что до ее возвращения из Италии не стоит принимать никаких решений.
Нора закончила растушевывать кармин на щеках, отложила рисунок в сторону и полезла под диван.
– Вот, – и протянула сверток. Руки у нее уже не дрожали.
Дэниел развязал веревку, развернул бумагу, но долгое время ничего не говорил.
– Ну как? – спросила наконец Нора.
– В жизни у тебя волосы посветлее, но такие же густые. Тяжелые… – Он сглотнул и поспешно продолжил: – Понятно, что ты рисовала себя сама. Посмотри, – он провел пальцем по едва заметной морщинке между бровями. – Ты, когда читаешь, хмуришься так же.
– Я попыталась изобразить себя улыбающейся…
– И получилось идеально. Меня утешит этот портрет. – Он наклонился поцеловать ее. – До твоего возвращения.
* * *
Клара закашлялась, а рука Норы, замершая на бумаге, дернулась, оставив прямо посреди замысловатой прически миссис Фиппс широкую темную полосу.
– Вы что‐то сказали, мисс Пэрриш? Простите, я слишком уплыла в воспоминания.
– Я сказала, что вы, должно быть, очень скучаете по нему, – повторила Клара, сочувственно сморщив пухлое личико.
– Очень, – согласилась Нора, слишком потрясенная воспоминаниями, чтобы притворяться. Она пересекла море в поисках непредубежденности и широты взглядов, обещанных профессором Перрой, но последнее время натыкалась лишь на противодействие, а то и на открытую враждебность. В отличие от здешних мужчин, Дэниел все‐таки сумел переменить свое упрямое мнение.
Под палящим солнцем белые цветы в траве сверкали, словно звезды, а над оживленно болтающим дамами разносились беспечные птичьи трели. Будь Дэниел здесь, он сейчас положил бы голову ей на колени, а она убрала бы ему волосы со лба, даже не заметив, что делает это. Ее пальцы двигались бы сами по себе, словно в надежде отыскать наконец‐то любимое лицо.
– Знаете, если кто‐то не захочет на вас жениться из-за вашей учености, я бы не сочла такого жениха большой потерей, – пробормотала она Кларе.
– Ну а я надеюсь, что в мире найдется еще хотя бы парочка мужчин, похожих на вашего доктора, – заметила Клара с заметным сомнением в голосе.
Нора улыбнулась. Никто не может быть похож на Дэниела в точности, но…
– Парочка? Думаю, их все‐таки немного больше.
* * *
Пациентка, средних лет сестра из монастыря Падри Агостиниани, чувствовала себя несчастной не только из-за бедренной грыжи. Ярко-красная очень плотная шишка сантиметров в десять, вероятно, была весьма болезненной, однако бедная женщина сжималась от боли не меньше, чем от взглядов окруживших ее мужчин. Но доктор Барилли, проводивший демонстрацию, казалось, не замечал ее смущения.
– Поскольку явных признаков гангрены не наблюдается, мы продолжим вправлять грыжу вручную до тех пор, пока консервативные меры будут оставаться безопасными, – продолжал он, в то время как монахиня дрожала на кровати. – Прошло всего полчаса, а для того, чтобы размягчить такую набухшую грыжу, ее, возможно, придется непрерывно разминать не менее двух часов.
Вокруг кровати собралось шестеро, включая Нору. К сожалению, вылечить грыжу, прикрывая гениталии бедной монашки, было невозможно, но…
– Может, доброй сестре прикрыть ноги одеялом, – предложила Нора. – Здесь все‐таки дует. – И, не дожидаясь кивка Барилли, протиснулась мимо двух других студентов и накрыла конечности сестры простыней.
– Осторожно. Меня с ног не сбейте, – фыркнул Умберто Сагезе, которому Барилли поручил первому начать равномерно растирать выпячивание, что в конечном итоге могло вернуть вылезшую кишку на место.
Нора не стала стискивать зубы, хотя очень хотелось. С тех пор, как она не самым лучшим образом помогала доктору Маренко проводить кесарево сечение, другие студенты не упускали возможности поддразнить девушку и назвать неуклюжей. И особенной рьяностью отличался как раз Сагезе, юноша очень способный, но тщеславный. Его откровенно бесили возможности, которые обеспечивал Норе ее опыт работы с эфиром.
Она сосредоточила внимание на пациентке.
– Так лучше, сестра?
Женщина судорожно кивнула, облизнула бледные губы и закрыла глаза от боли.
– Крепитесь, – призвал бедняжку Барилли и повернулся к Сагезе: – Постоянное равномерное надавливание постепенно прочистит кровеносные сосуды. Неопытный, но сильный человек примется просто мять да тискать, однако это принесет только вред. Требуется лишь мягкое надавливание и растирание. Ну как, узел уже размягчается?
  
Сагезе дернул головой, откидывая волосы с глаз.
– Не могу сказать, доктор Барилли. Боюсь, у меня руки онемели.
Такое вправление стоило немалых трудов и требовало не только сильных рук. Обычно двое, а то и трое медиков работали по очереди, сменяя друг друга, дабы процесс не прерывался.