На острие скальпеля
– Так я и думала, – заявила незнакомка через мгновение. – Кости разрушаются. Плохое питание. У нее в тазу менее пяти сантиметров прямого размера и ненамного больше поперечного [4]. – Она протянула руку и начала рыться в открытом саквояже Норы.
Нора ее не остановила. Она читала о случае, когда после многочисленных родов таз у женщины сузился, но забыла об этом, пока загадочная dottoressa так резко не напомнила ей.
– У меня нет крючка для краниотомии, – тихо произнесла девушка. Она видела, как в Лондоне врачи делали такую операцию, рассекая череп плода и по частям извлекая ребенка из чрева в надежде спасти мать, но не думала, что к этой процедуре придется прибегать здесь, поскольку католическая церковь ее запрещала.
Доктор удивленно покосилась на нее.
– Боже правый, надеюсь, он и не понадобится. – Она достала скальпель и осмотрела лезвие. – Крючок, – с презрением буркнула женщина себе под нос и передернула плечами. – А ты, вероятно, та самая англичанка, которая экспериментирует с эфиром. Приготовь иглы, пока я переговорю с пациенткой. Будем делать кесарево.
Нора, потупившись и сжав руки, молча кивнула, потому что сказать было просто нечего. Кесарево сечение казалось ей не более реальным, чем морские чудовища в сказках. В Англии был известен один зарегистрированный случай, когда мать и ребенок выжили. История случилась почти сто лет назад и больше напоминала легенду, чем научный факт. Рассказывалось в ней о сельской акушерке по имени Элис О’Нил, которая вместо скальпеля использовала бритву, а зашивала разрез портновской иголкой и обычными шелковыми нитками, которые ей принес муж роженицы, пробежав для этого целую милю. Здесь, на континенте, кесарево сечение не считалось мифическим, но все еще оставалось редкой и смертельно опасной операцией. За год, проведенный в Болонье, Нора не видела ни одного такого случая, да и не ожидала увидеть.
Должно быть, страх отразился у нее на лице, потому что врач, склонив голову набок, внимательно посмотрела на девушку.
– Ни разу не присутствовала при кесаревом?
– Нет, – призналась Нора, съежившись. Ну вот, теперь ее прогонят или пошлют за более компетентным ассистентом.
– Сможешь следовать указаниям?
Нора кивнула, словно ребенок, готовый на все, лишь бы избежать подзатыльника.
– Хорошо. Я вот, например, еще не пробовала работать с эфиром, а у тебя, слышала, в этом плане богатый опыт.
Нора открыла было рот, но брови женщины поползли вверх, и девушка пробормотала:
– Да, сию минуту, – и бросилась за своим испарителем.
– Все, она отключилась, – сообщила Нора через пять минут и убрала испаритель от лица роженицы. – Я использовала двадцать капель. Это должно дать нам… – Она осеклась: врач уже делала разрез.
– Позже расскажешь о своем чудо-средстве. Сейчас работать надо, – отрезала доктор.
– Но мы же не проверили, действительно ли она без сознания! – охнула Нора, ужаснувшись размеру разреза. Также они не замерили пульс и частоту дыхания, крайне важные для безопасного использования эфира.
– Она без сознания, – отчеканила врач. – Вон, даже не дернулась. В таких затяжных родах нельзя терять ни минуты. С расширителями мне понадобится твоя помощь.
Нора подскочила к своему саквояжу.
– Мои ближе. Там, на столе, рядом с ногой. – Врач нетерпеливо дернула головой, и девушка потянулась через нее и принялась шарить в путанице юбок, пока не нащупала нужный инструмент. – Ты загораживаешь мне свет, – рявкнула врач. – Послушай, я знаю, что тебе уже доводилось участвовать в операциях, поэтому постарайся не вести себя как зеленый новичок.
Нора стиснула губы, чтобы унять дрожь, и, как могла быстро и тщательно, протерла разрез губкой. Потом приготовила расширители и замерла в ожидании дальнейших распоряжений.
– Пошевеливайся же. Я уж сто лет как перевязала сосуды.
– Прошу прощения, доктор… – Нора помедлила, надеясь, что сама врач или сестра Мария Челеста продолжат и назовут имя. Но никто не ответил.
– Губку.
Нора снова протерла губкой разрез. Он шел продольно между лобковой костью и ребрами, на дюйм правее пупка. Неужели врач оперирует вслепую? Или она все‐таки что‐то предприняла, дабы не рассечь плаценту? Кровотечение вызывало тревогу, но, как понимала Нора, при повреждении плаценты сейчас они были бы уже по локоть в крови.
– А как вы…
– Мне нужно больше места. Тяни сильнее.
Нора потянула за расширители, глядя на кровянистую жидкость, вытекающую из раны. Даже осмелься она открыть рот, выражать опасения было бы просто некогда. Врач протиснулась мимо, глубоко погрузив руки в разрез. Нора содрогнулась. Эта женщина действовала без капли скромности и осторожности, в точности как Листон и Викери, лондонские хирурги, известные быстротой работы и безрассудством.
– У ребенка лицевое предлежание, – бормотала тем временем врач. – Ну надо же, одни неприятности сегодня. – Она потянула с заметным усилием и вытащила плод, весь в крови и первородной смазке. Тоненькие ручки и ножки новорожденной девочки резко раскинулись в стороны, словно лучи морской звездочки.
– Жива! – Нора вдруг поняла, что забыла дышать, выдохнула и почувствовала, как отпустило напряжение в груди.
– Погоди радоваться, – буркнула врач, протягивая сестре Марии Челесте младенца, уже вопящего во все горло. Затем схватила иглу и протолкнулась мимо Норы, резко бросив: – Ты снова мне мешаешь.
Не дожидаясь третьего предупреждения, Нора отступила назад, хотя ей очень не хотелось терять из виду края разреза и быстро, почти беспорядочно летающую иглу. Врач зашивает разрез послойно? А каким швом? Нора знала, что кесарево сечение главным образом опасаются применять из-за того, что пока не придумали достаточно прочный шов, который мог бы выдержать сильные схватки, когда выходит послед, но при этом минимально травмировал роженицу и не вызвал болевого шока или заражения. Слабые швы разойдутся, разрезанная матка распахнется – и вот, пожалуйста, получите сепсис, а затем долгую и мучительную смерть.
«Ты все рассмотришь, когда будешь накладывать повязку», – мысленно сказала себе Нора, но в нужный момент ее отправили к голове пациентки проверять пульс и дыхание, а повязку поручили наложить сестре Марии Челесте.
– Через сколько времени она проснется? – все тем же требовательным тоном поинтересовалась врач.
– Наверняка сказать не могу, но теперь уже скоро, – ответила Нора, жалея, что не может доложить точнее. Однако расплывчатый ответ все же лучше ошибки, поэтому она придержала язык, когда врач недовольно поджала губы.
Между осмотрами Нора молча протирала инструменты и промывала губки. Зрачки роженицы реагировали нормально, и теперь, когда Нора уколола ей палец, она пошевелилась.
– Еще минуту-другую, не больше, – рискнула предположить девушка.
Врач кивнула, продолжая давать указания сестре Марии Челесте:
– Кормить пациентку только жидкой пищей. Бульон, молоко, ячменный отвар, столько, сколько сможет выпить. И внимательно следить за повязкой.
Женщина застонала.
– Все хорошо. У тебя все хорошо, и у ребенка тоже, – произнесла Нора, наклоняясь ближе. Поначалу слова получались отрывистыми и неуклюжими, поскольку девушка и сама не ожидала, что произнесет их, но потом стало значительно легче. – Лежи спокойно. Тебе нужно отдохнуть.
Глаза роженицы широко распахнулись, слепо обводя комнату. Влажная рука нащупала запястье Норы и сомкнулась на нем с поразительной силой, но быстро ослабела. Женщина была в смятении.
– Тише-тише, – пробормотала Нора, прерывая испуганный лепет на непонятном диалекте итальянского. Увидев, что врач рядом с ней хмурится, она добавила: – Иногда больные, приходя в себя после наркоза, совершенно теряются.
– Да, мне рассказывали.
Врач наблюдала, как Нора успокаивает женщину и выясняет, как ее зовут. Пациентка назвала только одно имя: Лючия.
– Тебе сделали операцию, – сообщила ей девушка, увидев, как роженица ошарашенно шарит пальцами по сдувшемуся животу. – Твоя дочь жива и здорова, и, как только швы заживут, вы обе вернетесь домой, – заверила она женщину, идя рядом с носилками, которые несли двое санитаров.