Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Спасибо, голубчик, — рассеянно благодарит его Анна, запрещая себе думать о том, как у шефа успехи.
Вместе с Петей и Голубевым они переносят громоздкий фонограф в кабинет, который прежде занимала Началова. Если Лукерья Ивановна освободит Анну от докучливой рутины, она будет признательна ей до глубины души.
— Итак, на этом цилиндре, — Анна показывает, как его вставить, — запись допроса. Писарей в отделе СТО не имеется, только эта штука, что работает криво и требует постоянной настройки. Настройка — дело механиков, а вот перенос записи на бумагу я хотела бы поручить вам… Если вы не против, конечно, — добавляет она, поскольку не уверена, что и вправду может командовать.
  
Пескова молча и серьезно кивает.
— Дело это нехитрое, но муторное. Голоса заставляют вибрировать мембрану, которая, в свою очередь, воздействует на иглы. Каждая игла реагирует на определенную частоту и через систему рычагов и пружин нажимает на соответствующую клавишу пишущей машинки… Врет порой безбожно, поэтому за процессом должен строго следить человек, чтобы сказанное и написанное совпадало. Давайте я пока начну.
Пескова чуть вздрагивает, когда из фонографа доносится голос Медникова, близкий и чуть потрескивающий:
— Допрос Константина Орестовича Бубнова, проходящего подозреваемым по делу убийства актрисы Вересковой.
Он называет свое имя, дату, и всë это появляется на бумаге.
— Видите, — Анна указывает на буквы, — вышло «Метников», а не «Медников». Это мы правим карандашом, потом отнесете в канцелярию, там перепечатают набело.
Пескова снова кивает.
— Константин Орестович, граф Данилевский крайне лестно отзывался о ваших способностях к живым картинам. — Ох как издалека заходит Медников! — Откуда же у хирурга такая тяга к лицедейству?
Пескова берет еще один карандаш и торжественно правит букву «а» в отчестве подозреваемого на «о».
Анна едва не урчит от радости и готовится слушать интереснейший допрос. Это, пожалуй, способно отвлечь ее от переживаний об Орлове и судьбе ходатайства.
  
Глава 38
 
— Тяга к лицедейству, говорите вы? — задумчиво тянет Бубнов. Его голос не кажется напуганным, скорее, врач немного рисуется. — Вы ведь сыщик, стало быть, вам знакомы передовые теории Ломброзо, которые он изложил в своей книге «Преступный человек»?.. Я не уверен, что ее издавали в России, но вы наверняка читаете по-итальянски, правда?
— Неправда, — Медников как будто немного растерян.
— Как же вы тогда понимаете людей, которых задерживаете?.. Или на вашу долю выпадают только мужики, укравшие краюху хлеба?
— Константин Орестович, давайте поговорим о вас, а не обо мне.
— Нет-нет, мы поговорим о моем отце. Ломброзо утверждает, что наклонность к преступлению — это не порок, приобретенный от своей распущенности. Это недуг, заложенный в крови, в самой природе человека. Истинный преступник рождается таковым. Мой отец, увы, был из породы полубезумных, тех, кого Ломброзо называет маттоидами. Это люди, стоящие на грани. Они ещё не совсем помешаны, но и не здоровы, и гибельное безумие передается в их роду из поколения в поколение… Я всего лишь сын своего отца, господин сыщик. Это значит, что наследственное вырождение коснулось и меня. Знание первопричины дарует странное облегчение. Я уже не терзаюсь вопросом, почему испытываю те или иные чувства, не ищу в них моральную вину. Я просто знаю: это говорит моя наследственность, моя больная кровь. Я не выбирал себе это бремя. Можно ли винить человека за форму его черепа или предрасположенность к чахотке?
— Вы намерены признаться в преступлении?
— Просто отвечаю на ваши вопросы. Мой отец спустил состояние на актрис, пока мать сидела в четырех стенах и старела в одиночестве. Можно ли меня винить в том, что так люблю перевоплощаться в кого-то другого? Живые картинки, которые я устраивал у графа Данилевского, — невинное удовольствие, от которого никому не было вреда.
— Вы действительно зарабатывали себе на жизнь тем, что гримировали покойников?
— Было дело, — охотно подтверждает Бубнов, — признаться, мертвецы мне кажутся куда симпатичнее живых. Они никогда не сопротивляются и не спорят.
— Любите оперы?
Это Прохоров посоветовал так вести допрос, гадает Анна, или Медников сам закружился? Он будто спрашивает наугад, задает вопросы, не связанные друг с другом.
— Хотя бы певицами мой отец нисколько не интересовался.
— Данилевский сообщил нам, что ваше первое знакомство с Аглаей Филипповной не удалось, — меж тем снова делает шаг назад Медников.
— Я имел смелость сообщить ей все, что думаю об актрисах, — отвечает Бубнов спокойно. — И этого она мне не смогла забыть. Сколько колкостей и насмешек выпало на мою долю из ее уст, вы бы только знали… Впрочем, Аглая ни перед кем не стесняла себя вежливостью… Моя любовь к ней проросла из обид.
Ну надо же, думает Анна, и ее любовь к Архарову проросла из того же. И тут же поправляет себя: нет, все-таки сначала был Саша Басков, внимательный и чуткий друг, единственный в целом мире, кто слушал и слышал ее. Не было бы того молодого фальшивого антиквара, она бы к Архарову и на пушечный выстрел не приблизилась.
— Когда вы начали писать письма Вересковой?
Ого! Анна замирает в ожидании ответа, пока Пескова невозмутимо вносит правки.
Бубнов смеется.
— Я должен бы заявить, что понятия не имею, о чем вы говорите, не так ли? Однако унижать себя подобной бессмыслицей не желаю. Извольте, вот мой ответ: около двух лет назад. Тогда Аглая готовилась к Луизе в «Коварстве и любви», и в салоне Данилевского бурно обсуждали постановку. Как вы помните, там все вертится вокруг письма, и тогда я подумал: ба! Да ведь это превосходный способ высказать свои чувства.
— Отчего «Лоэнгрин»?
— Удачная находка, правда? — самодовольно произносит Бубнов. — Лоэнгрин приходит как спаситель, но ставит условие: никогда не спрашивать, кто он и откуда пришел. Божественность его природы дает ему право защищать и карать. Моя наследственность тоже ставит меня выше закона, поскольку нет смысла сопротивляться ей.
— Какую ересь несет этот господин, — не поднимая головы, замечает Пескова.
Анна рассеянно кивает. Бубнов, безусловно, образован и умен, но в то же время явно безумен. Удивительное сочетание.
— Это ваша наследственность позволила вам убить Верескову? — доверительно уточняет Медников.
В допросной воцаряется долгое молчание, которое сыщик перебивает едва не ласковым:
— Прямо сейчас жандармы проводят обыск и в вашем доме, и кабинете… Что мы найдем там, Константин Орестович? Кроме ношеных чулок и сорочек, полагаю, нам попадется и законсервированное женское сердце.
— Только не трясите его, — волнуется Бубнов. — Состав весьма неустойчив… Но я не убивал Аглаю, — убежденно добавляет он после новой паузы, — я спас ее.
— От чего же, позвольте узнать?
— От старости, разумеется. Аглая решила уйти из жизни в блеске красоты и славы, и, разумеется, выбрала для этого самого преданного, самого страстного своего поклонника — Лоэнгрина. Признаться, я и до этого верил, что мои пылкие откровения не оставляли ее равнодушной, а теперича и полностью уверился в этом.
— Верескова вас лично попросила убить ее?
— Да нет же, не убить! — теперь Бубнов сердится. — Ну до чего вы узколобы, право слово… Одно слово — ищейка, ни душевной чуткости, ни воображения. Нет, Верескова обратилась ко мне за помощью через свою горничную… глупая вертлявая девица…
— И вас не удивило, что такое важное дело было поручено глупой девице?
— Вы и вправду ничего не смыслите в женщинах! Аглая играла с Лоэнгрином, мои письма подогревали ее тщеславие, а таинственность — будоражила любопытство. О, она бы ни за что не прервала эту любовную историю банальным знакомством.
  
— И как это вам в голову пришло вырезать у Вересковой сердце? — к чести Медникова, в его голосе не слышится отвращения, только деловитость.
— Сердце красавицы склонно к изменам, — едва не игриво напевает Бубнов. — Ах, сердце, сердце… для чего оно столь бессердечной особе? Но, согласитесь, я предложил Аглае превосходную и изысканную замену.