Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Архаров был с Анной резок, даже порою жесток, но ни разу не оставил ее в беде. Всегда подхватывал, открыто или тайно, всегда был начеку — настороженный, подозрительный, не слишком милосердный. Не потому ли, что ясно понимает, на что Анна способна, как она мыслит, как легко перешагивает правила, потому что отвыкла их соблюдать…
Ей не нравится мысль о том, что все эти месяцы из нее осторожно и упрямо лепили новую личность, и она крутит ее так и сяк. А если посмотреть на это с другой стороны, не наделяя Архарова чертами всемогущего творца?
  
Тогда вот как выходит: Анне было настолько тесно в старой шкуре, она так страстно норовила избавиться от жалкой себя, что использовала любые инструменты, лишь бы выжить, лишь бы стать сильнее — и Архарова в том числе.
Да, это выглядит логично.
Новая Анна себе по нутру: она прочно стоит на ногах и знает, чего хочет. Эту Анну уже не сломать каким-то Раевским.
Из всей этой конструкции следует несколько выводов, но самым значимым становится лишь один. Если Архаров на ее стороне, то не следует ли и ей относиться к нему чуть побережнее?
* * *
Анна спит так долго, так крепко, что пробуждается едва не к обеду. Она уж и не помнит, когда вставала столь поздно.
Из столовой доносятся мужские голоса, и она идет на них, гадая, откуда гости в неурочное время.
— Стало быть, с прокурором господин Аристов уже побеседовал, и денег у меня там не взяли, а наоборот, пообещали Ваське всяческую поддержку, — рассказывает Голубев.
— Когда должны выйти милостивые списки?
— Через неделю, в Сочельник.
— Я могу как-то помочь?
— Да что вы, Александр Дмитриевич! Мне и Владимира Петровича в помощниках с избытком… А вот коли выгорит, то Ваське с работой бы подсобить.
— Подсобим, Виктор Степанович.
— Здравствуйте, господа, — приветствует их Анна, вожделенно разглядывая изобильно накрытый к завтраку стол. — Шоколад с утра пораньше? Что за немыслимая роскошь в нашем доме!
— Обед уже, — поправляет ее Архаров с улыбкой. — Заехал лично вам сообщить, что сведения Ярцева подтвердились и к среде Раевский будет у нас.
— Вот и славно, — с искренней легкостью одобряет она. — Это вы привезли эклеры и сдобные булочки?
В его небрежном взгляде сквозит искреннее удивление. Да неужто от нее теперь каждый день ждут драмы?
— Я налью вам кофе, — подхватывается Голубев. — Анюта у нас та еще сластена, так что вы, Александр Дмитриевич, с гостинцами угадали… Что такого вы, Аня, написали Владимиру Петровичу, раз он даже с прокурором лично обедал?
— Как что? — она тянет к себе всë сразу: одной рукой пирожное, другой булочку. — Написала, мол, Голубев Виктор Степанович заменил мне отца в дни ненастий…
— Бог мой! — бедный механик едва не роняет кофейник. — А коли ревность родительская в Аристове взыграет? Что с нами будет?
Она понимает, что нельзя так жестоко подшучивать, и тут же поправляется, всë же не удерживаясь от смеха:
— Написала, что вы близкий и важный для меня человек, от которого я всегда видела одно лишь добро.
— Не знаю, как и благодарить, — лепечет Голубев, ставит кофейник рядом с ней и принимается протирать очки, как всегда, когда растерян или растроган. — Я ведь еще и денег у вас позаимствовал целую прорву.
— Всë пустое, — утешает его Анна. — Александр Дмитриевич, а вы, поди, при экипаже? Раз уж взялись с утра за добрые дела, так не изволите ли отвезти меня к отцу? Мне надо кое-что сказать вам.
— Конечно, — с легкой опаской соглашается он, явно ожидая очередного подвоха. Нет, с этим пора что-то делать.
  
Глава 33
 
Если бы Анна могла выбирать, то все ее воскресные завтраки были бы такими: неспешными, сладкими и в приятной компании.
После восьми лет заточения с Игнатьичем она умеет ценить собеседников.
Возможно, самое разумное, что следует сделать, — это вернуться к отцу. Однако ее останавливает не только мысль о том, что в таком случае крутить тайную интрижку с Архаровым станет более затруднительно — от Аристова короткими записками не отделаешься.
Нет, ей бы хотелось, пожалуй, жить собственным домом, но это пугает. А ну как она не справится с одиночеством?
— Вчера я заезжал к Григорию Сергеевичу, — говорит Архаров, который, кажется, тоже никуда не спешит и Анну не торопит. Это странно: по ее представлениям, у него полно дел. — Он ждет нас всех на рождественский ужин, Зина обещает нафаршировать гуся карасями.
— Птицу рыбой? — удивляется Анна.
— А Григорию Сергеевичу не тяжело будет принимать гостей? — тревожится Голубев.
— Да он там от скуки с ума сходит и всех изводит, — вздыхает Архаров. — Пообещал, что, если устанет, просто пойдет отдыхать.
— Как думаете, он вернется на службу? — спрашивает она.
— Обязательно, — серьезно и твердо отвечает шеф. — Наш Прохоров не из тех, кто сможет спокойно стареть дома.
— Вы преданы тем, кого уважаете, Александр Дмитриевич, — ласково замечает Голубев, настроенный сегодня на лирический лад.
Архаров вроде как смущен, а Анна идет наконец собираться. Это недолго: единственное торжественное платье, строгая прическа, пригладить отросшие волоски отдающей лавандой помадкой. Всё.
* * *
— Ты помнишь, что на вечер я тебя ангажировал? — спрашивает Архаров.
— Встреча с каким-то знатным пройдохой, — кивает она. Это ей нисколько не интересно, но коли нужно, то нужно. — Надеюсь, ты зайдешь, чтобы поздороваться с отцом?
— А тебе не терпится посмотреть, как Владимир Петрович станет меня отчитывать за то, что я тебя не повысил? — ехидно уточняет он. — Что ж, не осмелюсь лишить тебя подобного удовольствия.
Это не совсем верно: Анне любопытно, как они ладят друг с другом и ладят ли вообще, двое заговорщиков, устроивших ей станцию «Крайняя Северная».
Посмеиваясь, она наклоняется вперед, чтобы лучше видеть архаровское лицо. Это плохой пар-экипаж, слишком просторный, и они слишком далеко друг от друга, не прикоснуться.
— Только зайди к отцу вечером, — велит она, — еще не хватало испортить ему настроение на день вперед.
Архаров тоже подается к ней и ловит ладонями ее лицо. Их слегка покачивает, и приходится тянуться друг к другу, чтобы не потерять это прикосновение.
— Так о чем ты намеревалась поговорить?
— Ах да, — она чуть поворачивается, чтобы коснуться губами его руки. — Ничего особенного… Просто хотела спросить, вдруг я могу сделать для тебя что-то хорошее.
Его глаза чуть расширяются в удивлении, а потом становятся темнее.
— Когда? — отрывисто спрашивает Архаров. — Сию секунду? Завтра? Через год?
Анна ошеломленно смотрит на него, не мигая:
— А это всë разные желания?
Смазанным движением он пересаживается к ней на сиденье, сминает воротник покойницкого пальто. Она успевает втянуть в себя воздух, прежде чем зажмуриться и нырнуть в этот поцелуй — нежность стреляет вниз живота раскаленными стрелами. Архаров целуется, как живет: увлеченно, настойчиво, пылко.
Одна беда — недолго. Анна расстроенно стонет, когда он отстраняется, но хоть недалеко. Всë еще обнимает, говорит быстро, в самые губы:
— Хочу тебя в моем доме как можно чаще. А потом, как только мы вернем тебе паспорт, я приду просить твоей руки у Владимира Петровича. Он вряд ли согласится, но ты ведь у меня смелая и решительная. Раньше не получится, Ань, — если я лишусь должности, то и ты останешься без будущего тоже.
— Чьей руки? — ахает она и пытается вырваться, получается неловкое трепыхание. — Еще чего не хватало! Ты ведь помнишь, что во мне течет кровь Элен?
  
— Собираешься сбежать от меня с офицером?
Она переводит дыхание, всë еще пытаясь осознать услышанное:
— Так не бывает! Сыскари не женятся на каторжанках!
— Настолько не хочешь этой мороки — полицейского чина на пальце?
Анна мотает головой, обмякает в его объятиях, пытается успокоиться, но мелкая дрожь в руках и ногах только усиливается.