Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Прости, — доносится голос Архарова от двери. — Я просто заглянул, чтобы проверить, как ты.
— Ты извиняешься за то, что заглянул в собственную гостиную? — хрипловатым спросонья голосом отзывается Анна, щурясь и часто моргая. — Который час?
— Десятый.
— Поздновато ты возвращаешься.
— Прости, — повторяет он, подходит, устраивается на краешке дивана, наклоняется и легко целует в плечо. — Я надеялся, что ты ждешь меня, но и ругал себя, что пригласил, а сам никак не могу вырваться пораньше. Это недопустимо, конечно.
  
— Что-то случилось?
— Всегда что-то случается. Мне удается распланировать всë, кроме собственной личной жизни… Поужинаем?
— Рассольник и жаркое, — приободряется она. — Конечно.
Архаров сам хлопочет с тарелками, а она, памятуя о том, что Зина вечно велит не путаться под ногами, терпеливо ждет еды, пристроившись за кухонным столом.
У нее столько вопросов, что хочется задать их сразу все скопом. Но Анна начинает с малого:
— Так кого ты выбрал, пятака или калача?
— Прости? — Архаров с поварешкой в руках оглядывается с недоумением. Он забавный сейчас: в форменном черном сюртуке и в цветочном фартуке.
— Новый сыщик — пристав из Коломенской полицейской части или твой старый знакомец из Лицея?
— Ах, это… Обоих. Один знает город как свои пять пальцев, другой — юрист-ловкач. Как тут выбрать? По правде говоря, пришлось изрядно повертеться, чтобы выбить у Зарубина новую ставку. Но ты учти, что наша встреча началась с того, что он грозился выгнать меня со службы к чертовой матери, а отдел распустить.
Архаров рассказывает об этом беспечно, словно о каком-то пустяке.
— Как выгнать? Как распустить? — тревожится Анна.
— А это ему Донцов хвост накрутил… Помнишь нашего друга из Императорской канцелярии? Он что-то близко к сердцу принял публикацию в газете о нападении на наш отдел и арест Филимоновой. Бегал ябедничать на меня по всем чинам — мол, Ширмоху увели из-под самого его носа, а у него были виды… Вот где настоящая опасность, Ань, а вовсе не в беготне за преступниками, — заключает он с ухмылкой, подавая ей суп.
Анна берется за ложку, хмурится, осмысливая его слова.
— Я всë еще злюсь на тебя за то, что ты целые сутки держал меня в неведении, — предупреждает она. — И не пытайся прикинуться, что ничего смертельного там не происходило.
— Так и не происходило. Я был обложен филерами, как пчелиным роем. Но в следующий раз я найду способ связаться с тобой.
Она прекрасно понимает, что таких следующих разов предстоит тьма тьмущая, — только понятия не имеет, как долго продлится это обещание.
Однако лучше откусит себе язык, чем спросит про такое.
— Еще ко мне приходил Медников, — спокойно сообщает Архаров, усаживаясь напротив. — Весь в терзаниях и сомнениях…
— Да, насчет истинномера… — торопится она.
— Насчет истинномера, — задумчиво произносит Архаров. — Тут у нас намечаются некоторые трудности, поскольку горничная Вересковой отказалась подписывать показания, а вместо этого заявила, что ты ее била электричеством, добиваясь нужных ответов.
— Как⁈ — Гнев, возмущение и страх скручивают желудок Анны в узел, и она едва не роняет ложку, задохнувшись от чувств. Ей требуется отдышаться, чтобы снова научиться думать. — Да это же глупость полнейшая, которую легко доказать с помощью любой экспертизы! В истинномере нет даже источника для разряда!
— Ну разумеется, однако девица вертлявая, как рыба. Она завалила нас новым враньем: что Верескова и вправду мечтала умереть, что сама послала ее к этому сумасшедшему поклоннику, что Настя только выполняла распоряжения… И это делает ее крайне ненадежной особой, на чьи показания почти невозможно опираться.
— Так ты меня выгонишь? Как Лыкова и Началову? — спрашивает Анна напрямик, потому как очень устала этого опасаться.
У Архарова дергается уголок губ.
— Думаешь, так мне и следует поступить? — рассеянно роняет он. — А что, Вельский бы принял тебя с распростертыми объятиями… Но нет, так легко я тебя отпускать не намерен. Каждый из нас рано или поздно переступает эту черту, вопрос в том, как часто и как далеко. Борис Борисович, скажем, давно держался на волоске — за ним много прегрешений числилось, даже взятки водились. Но это еще полбеды, а вот небрежность в работе стала последней каплей. Началова… Она умудрилась рассориться почти со всеми, при этом безо всякого повода. Что же мне оставалось, ждать, когда мертвый голубь вырастет в нечто худшее? Да и оказать услугу жандармерии никогда не вредно, особенно если воюешь с Императорской канцелярией. Что касается тебя, я могу понять азарт, который тобою двигал. Хуже того, я не уверен, что сам бы поступил иначе. Без истинномера мы бы вообще про этого Лоэнгрина не выведали, а горничная Настя продолжала бы юлить и юлить… Тут я останусь на твоей стороне, не как шеф или влюбленный мужчина, а как сыщик, которому нужно одно — отправить на каторгу убийцу.
Облегчение не успевает коснуться ее сознания, потому что новый холодный спазм когтями вцепляется в позвоночник.
Нет, Анна сможет удержать лицо.
Ну что у него за манера — говорить о недопустимых вещах безо всякого смущения! Если сделать вид, что она ничего ужасного не услышала, то ведь Архаров не осмелится больше на подобные безумные вольности?
Но Анна уже знает ответ: стоит какой-то идее застрять в его голове, он от своего не отступит.
Впрочем, она придумает, как тут выкрутиться, сейчас самое важное — светская выучка.
— Кто такой Изюмов? — переходит она в наступление, изо всех сил отгоняя само воспоминание о неуместных словах.
— Ба! — восклицает он, даже не скрывая своего потрясения. — Я снова недооценил тебя, Аня. Ты у нас сыщик не хуже механика! Откуда ты вообще про него узнала?
— А не должна была? — привычно язвит она в ответ.
— Ну, я надеялся, что обойдется… А ты сама разве не помнишь этой фамилии? Девять лет назад вы с Раевским ограбили частный банк «Изюмов и К». Действительно забыла?
Это не ужин, а какая-то пытка.
Анна встает, не в состоянии больше находиться на кухне. Выходит в прихожую, замирает, выбирая между лестницей на второй этаж и входной дверью. Как пережить этот вечер? Зализать свои раны в одиночку? Остаться с тем, кто так безжалостен?
Архаровские руки накрывают ее плечи, спиной она чувствует его грудь.
Закрывает глаза, позволяя себе опереться. Сумасшедшая, сумасшедшая… Такая же, как извращенный поклонник Вересковой, чьи привязанности — со вкусом крови… Только в ее случае — собственной крови.
— Он следил за мной? — спрашивает она, прячась в его тепло, в темноту.
— Мы засекли его через несколько дней после той статьи Левицкого о поднадзорной в полиции. Не сразу поняли, кто таков, за какой надобностью.
— Что же ты не сказал?
— Испугался, пожалуй. Слишком много на тебя упало сразу: дурачок Тихон с похищением, Раевский, Прохоров… Зины, опять же, теперь нет рядом. Я подумал: можно же по-тихому всë уладить, не принося тебе лишних волнений.
— Ну и молчал бы дальше, — упрекает она безо всякого упрека. Скорее, жалуется. Поворачивается в сплетении его рук, обвивает руками, прижимается щекой к черному сукну.
— С некоторых пор я не вру тебе, Аня. Не заметила?
— Уж лучше бы врал, — вздыхает она. — Что теперь с этим Изюмовым?
— А что с ним? Застращали хорошенько, приглядываем. Да он не из душегубов. Таскал при себе револьвер и сам же его боялся…
Она не дает ему договорить — вскидывает голову, целует. Несчастный банкир, доведенный до разорения, по крайней мере не пострадал снова. Его не заперли на Шпалерной, а всего лишь запугали. Это приносит утешение, от которого слабеют колени.
  
Анна глупая, то и дело ошибается. Может, Архаров и есть самая большая ошибка, но у него такие знакомые губы, такие надежные руки. Она выучила его тело, но только начинает понимать, что же он такое. Боится и изнемогает от желания, и всë сразу, и разве же она думала, что после каторги в ней осталось столько чувств.