Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Полиция? — чуть испуганно, но в то же время заинтригованно восклицает она. — Вот уж неожиданность! Что же понадобилось сыщикам в нашем доме?
У нее очаровательно круглые щеки, толстые косы, вишневые губы. Хороша банкирша, кругла и бела, хоть картину с нее пиши.
— Вы простите, что мы так вваливаемся, — куртуазничает Медников, расшаркиваясь и кланяясь. — У нас и дельце-то пустяковое, крохотное совсем. Вот эта безделушка интересна… Знакома вам?
  
И он протягивает Липиной снимки. Она опускает на них взгляд и тут же хватается за сердце.
— Батюшки мои, — стонет протяжно, вскакивает с места и проворно закрывает двери. — Это еще откуда взялось?
— Ювелир Кауфман сообщил, что огранил сей рубин в слезу по заказу вашего мужа.
— Тю, так это когда было! — взволнованно машет она руками. — Почитайте, уже несколько лет прошло… А камень я еще в прошлом году потеряла… Такая досада.
— Где потеряли? При каких обстоятельствах?
— Да знала бы где, там бы и сыскала, — вымученно улыбается она, бисеринки пота выступают над верхней пухлой губой.
— Сложно потерять этакий булыжник, — упорствует Медников, — чай, не на себе носили.
— Вот именно что на себе… На поясе. Носила-носила да и обронила. Очень даже запросто, очень даже может быть!
— Если на поясе — значит, в оправе?
Липина молчит, понурившись.
— Ирина Степановна, — проникновенно говорит Медников, — этот рубин был найден в груди мертвой актрисы Вересковой.
— Ах, что вы говорите! — почти кричит она и, пошатнувшись, падает на диван.
— В газетах писали об этом деле. Неужели не читали?
— Да я-то тут при чем!
— Это мы и пытается понять, — спокойно объясняет он. — Каким образом вы связаны с примой «Декаданса»?
— Никаким, уверяю вас. А теперь вам лучше уйти… Мне совершенно нечего сказать об этом дурацком камне!
— Хорошо. Но вы же понимаете, что нам придется вызвать вас в полицию, чтобы взять показания. А также пригласить вашего мужа.
— Роман Соломонович тут тем более ни при чем! — машет она руками. — Ах, чтоб вас! Навязались на мою голову…
— Ирина Степановна…
— Я потеряла камень прошлым летом в Ялте! — выпаливает она с отчаянием. — Снимала меблированные комнаты возле моря, вот меня и обокрали!
Анна закрывает глаза, вдруг поняв, что же случилось. Хорошенькая банкирша — очередная жертва Раевского, отдавшая прощелыге свои драгоценности. Разве признаешься в таком мужу? Вот она и путается между ограблением и потерей.
Но правда такова: сначала камень был у Раевского, а потом оказался в груди Вересковой. Еще совершенно неясно, как же это произошло и что это значит. Но кажется, Архарову хватит причин, чтобы включить поимку жиголо в расследование убийства.
— Вам всë равно придется поехать с нами, — говорит она обреченно. — Потребуется составить портрет мужчины, которого вы так неосторожно одарили своим расположением.
Банкирша Липина тихонько ахает и теряет сознание.
* * *
Наблюдать за тем, как работает Началова, сплошное удовольствие. Видно, что она не только хорошо освоилась с ликографом, но и изучила все пластины, поскольку довольно уверенно выбирает глаза, носы и челюсти, следуя за бессвязными объяснениями банкирши.
Несчастная Липина едва лепечет и поминутно оглядывается на дверь, будто ожидает: вот-вот ворвется муж и потребует объяснений, а то и вовсе развода.
Всë это невыносимо тяжело для замужней женщины.
Анна сидит на подоконнике, наблюдая за процедурой, и задается вопросом: стоили ли несколько жарких ночей подобной расплаты? Всю жизнь потом терзаться страхом и раскаянием?
Отчего страсть так безжалостна? Отчего она лишает тебя всякой защиты? Ты несешься прямо к пропасти и не думаешь натягивать поводья.
Когда Началова выводит на бумагу получившийся портрет, Анна и без того знает, что там увидит. Но всë равно смотрит и не может отвести глаз.
И правда, Ванечка обзавелся роскошными усами и начал гладко зачесывать кудри. Черты его лица, вышедшие из ликографа, — неживые, шаблонные, но это всë еще он.
Анна вздыхает и забирает себе одну копию.
— Скажу сразу, что отнесу сие прямиком Александру Дмитриевичу, — сухо говорит она Началовой. — Не утруждайте себя новыми доносами.
— Это вовсе не…
— Да как ни назови, — отмахивается она и выходит, предавая дальнейшую судьбу Липиной в руки Медникова.
* * *
Архарова снова нет. Анна заглядывает к сыщикам: там только Бардасов.
— И Прохоров куда-то уехал? — спрашивает она обеспокоенно.
— Александр Дмитриевич отправился навестить спрятанного им Гаврилу-барина, а Григорий Сергеевич присматривает.
— Мертвого Гаврилу-барина?
— Так в газетах написано, что живой, стало быть, правда, — смеется Бардасов.
Ну до чего они все тут беспечны!
По лестнице кто-то бежит, грохоча сапогами. Тревожный набат в голове Анны набирает громкость: бам! Бам! Бам!
— Беда, Андрей Васильевич! — кричит посыльный Митька еще из коридора.
  
Глава 27
 
— Только тихонечко, — предупреждает их молоденький врач в темном мундире под белым халатом. — Больному совершенно нельзя волноваться. Острый припадок миновал, но сердце у него никуда не годится.
Анна подавленно кивает и осторожно входит в палату при Спасском полицейском управлении. Здесь всего несколько коек, на одной из них крепко дрыхнет пожилой дядька с перемотанной головой, а на другой лежит серый, изможденный Прохоров, такой слабый, что у нее тоже сердце никуда не годится — обрывается и падает вниз, к желудку.
— Григорий Сергеевич, да как же так, — растерянно говорит Бардасов.
Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.
— Как же невовремя я свалился, — шепчет он еле-еле. — Подвел Сашку…
Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел — это значит: не спас? Или подвел — это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:
— Ничего, всё обойдется.
Анна понятия не имеет — обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно — тревожно и страшно.
Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.
Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.
Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.
Бардасов негромко переговаривается с доктором — доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…
— Зина вас мигом поставит на ноги, — успокаивающе шепчет она. — Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.
Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…
Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.
При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.
— Вот еще, — шепчет Прохоров. — Будет мной командовать… ей только дай волю.
* * *
И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.
  
— Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, — заявляет она с порога. — А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, — набрасывается она на Прохорова. — Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? — и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. — Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?