Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Ну а с вами-то что приключилось?
Она понимает, что не может ответить — горло схватывает спазмом, а губы коченеют.
— Батюшки, — чешет в затылке Прохоров, — кажется, дело серьезное. Позвать вам Александра Дмитриевича?
— Его нет, — выдыхает она едва слышно, и звучит это так горестно, что у сыщика брови ползут вверх.
— Авось вернулся, — говорит он озадаченно, — Орлов обычно отчитывает стремительно, долго не церемонясь. Между нами говоря, странное вы место выбрали для укрытия — ведь прежде и близко к допросным не решались подойти. Ну да ладно, посидите-ка пока тут.
  
Можно подумать, она куда-то собирается. Там, за этими толстыми стенами, слишком много людей, а ей и разговаривать-то трудно.
К счастью, спустя несколько минут появляется шеф — изрядно встревоженный. Он плотно закрывает за собой дверь и вопросительно смотрит на нее.
— Что такое, Аня? Григорий Сергеевич сказал, что тебе плохо.
Она только выкладывает на стол рисунки.
Архаров смотрит на них с недоумением:
— Это эскизы Вересковой, которые ты забрала у Началовой? Что тебя так взволновало в них?
— Раевский, — размыкает она сухие губы. — Это Раевский, Саша.
Он не спрашивает, уверена ли она или отчего так убеждена. Только хмурится.
— Послушай, — торопливо говорит она, — Верескова провела лето в Кисловодске и вернулась оттуда с разбитым сердцем. Значит, он обманул ее, скорее всего, обворовал — как обманывает и обворовывает других женщин на курортах.
— Да, но от разбитого сердца не умирают, — невыразительно замечает Архаров. — Наша прима скончалась от яда. Что бы ни случилось в Кисловодске, это вряд ли имеет отношение к Петербургу.
От ярости у нее темнеет в глазах.
— И что же, — не верит своим ушам она, — пусть этот человек и дальше уничтожает влюбленных в него дурочек?
— Так не терпится снова отправить его на каторгу, Аня? — напрямик спрашивает он. — Тебе станет от этого легче?
— Что ты имеешь в виду? Что я просто мечтаю отомстить?
— Я спрашиваю, чего именно ты от меня хочешь.
Это так нелепо — потому что он совершенно ее не понимает, и чудится — в чем-то обвиняет даже. Злость и отчаяние скручиваются в штормовую воронку, и Анна замирает, балансируя на самом краю наступающего безумия.
— Послушай меня, — он приседает перед ней на корточки, берет за руки. — Я не могу ловить преступников в разных краях империи. Моя служба здесь, в столице. И сейчас у нас два пути. Либо мы расследуем убийство Вересковой с обычной тщательностью и стараемся выяснить, имеет ли Раевский к нему отношение. Либо же я пристегиваю его к делу сейчас, вопреки всему. И тогда у меня появятся полномочия для поимки авантюриста, который черт знает где сейчас находится.
Она прерывисто вдыхает — и молчит, растерзанная, растерянная. Ощущает себя идиоткой и ничего не может с этим поделать.
— Аня, ты ведь и раньше знала, что Раевский на свободе и обманывает женщин, — осторожно добавляет он. — Так что же изменилось? Только то, что одна из этих женщин стала жертвой убийства?
— Мне кажется, я умираю, — она правда пытается объяснить, но слова такие бесполезные, жалкие. — В меня будто нож вонзили.
— Мы ведь уже выяснили, — с кривой усмешкой замечает он, — что от разбитого сердца не умирают.
— Саш, это не остатки любви к Раевскому, — слабо возражает она, — это ненависть к самой себе.
По непроницаемой замкнутости его лица проносится нечто тоскливое и тут же исчезает, безо всякого следа. Неуловимо мгновение — и вот Архаров снова сдержан и собран.
— Я спрошу еще раз, — спокойно произносит он, — чего именно ты хочешь?
— Больше никогда не вспоминать о Раевском, — выпаливает она. — Не слышать, не знать, не видеть. Хочу, чтобы он исчез с лица земли.
И по тому, как опускаются его ресницы, вдруг запоздало соображает, как это звучит.
— Нет, боже, я не о том, что его нужно убить, — спохватывается Анна.
— Если я включу поиск Раевского в наше расследование, то его привезут в Петербург, суд будет идти здесь, — настойчиво объясняет он.
Это звучит так обыденно, что она наконец видит не только себя, но и его— такого приземленного, даже заземленного. Неподвижность его фигуры, склоненную голову, ладони на своих ладонях. И снова происходит что-то неладное на душе, горячая волна проносится по позвоночнику и обжигает глаза, щеки.
Анна соскальзывает на пол, на колени, пытаясь стать вровень с Архаровым. Обхватывает пылающими ладонями его холодные скулы.
— Зачем тебе знать, чего я хочу? Разве ты исполнишь это?
У него рассыпаются искры в туманности глаз. Слабая улыбка, — скорее измученная, чем добрая, — касается губ.
— Только то, что смогу. И то, что не причинит тебе вреда, — подумав, добавляет он скрупулезно.
— А тебе?
— А о себе я могу позаботиться.
— Я вижу, как ты можешь, — вспыхивает она. — Так ли необходимо было бросать вызов Ширмохе? Ты ведь понимаешь, что к тебе явится не он лично, а его прихвостни?
— Откуда-то они придут, — философски замечает он, — и куда-то потом уйдут. Ань, это самое обыкновенное дело, ничего особенного. Таких затей у Григория Сергеевича по десятку на год.
— Но почему каждый раз под ударом оказываешься ты?
— Так просто надежнее.
Она прислоняется своим лбом к его лбу, глотает его дыхание.
— Дай мне подумать, Саша, — просит тихо. — Можно, я выберусь из своей мастерской и примкну к Медникову?
— Можно, — эхом шепчет он.
— И если окажется, что Раевский хоть как-то причастен к этому убийству, тогда ты приволочешь его в Петербург и отправишь на каторгу.
— Так и поступим.
Терзающий ее жар прорывается наружу в поцелуе — таком исступленном, что Анна невольно хватается за пуговицы на сюртуке, ахает от того, насколько забылась, и тянется к Архарову снова. Возможно, допросная никогда не видала таких бесстыдных сцен, но ведь для чего-то она защищена столь толстыми стенами.
* * *
Вниз она спускается уже другим человеком — решительным и немного встрепанным. Анна едва удерживается, чтобы не поправлять прическу каждую секунду, пытается разглядеть в оконных стеклах, насколько плохо дело.
— Ксения Николаевна просила заглянуть к ней, когда вы освободитесь, — докладывает дежурный Сема.
Уж не ждет ли та с секундомером в руках, когда Анна выйдет от шефа?
— А Юрий Анатольевич уехал?
— В буфете покамест.
— Пусть никуда без меня не уезжает, коли соберется.
Сейчас Анне хочется к Медникову, а не к Началовой, но вдруг что-то срочное.
Она неохотно заходит к машинистке.
— Ксения Николаевна?
— Ох, Анна Владимировна, — Началова прикладывает руки к груди, — надеюсь, вы не сердитесь на меня? Но я обязана была доложить Александру Дмитриевичу, что вы забрали улики по делу.
— Куда же Александру Дмитриевичу без такой ценной информации, — иронично хмыкает Анна. — Это всё? Мне нужно найти Юрия Анатольевича.
— Вам же не досталось от начальства? Вы кажетесь бледной.
Нервы Анны, и без того расшатанные, как будто рвутся со звоном, словно струны. Дзинь! Дзинь! Дзинь!
— Вот уж не ваше дело, — отрезает она и уже собирается уйти, как на пороге появляется Прохоров.
— Ой-ой, Анна Владимировна, — весело восклицает он, — от вас буквально молниями искрит. Это допрос Аграфены вас так зарядил?.. Заходите в таком случае почаще, я всегда рад восторженной публике… Ксения Николаевна, душа моя, а давайте-ка мы с вами прогуляемся.
— Как — прогуляемся? — изумляется Началова.
— Ножками, — бесхитростно объясняет он. — Потолкуем о том о сем, а то вы уже давненько в нашем отделе, а все сама по себе.
Анна с легкой улыбкой уступает ему сцену и спешит в буфет.
  
Прохоров снова за свое — без устали наставляет неокрепшие умы, поучает и лепит Архарову сотрудников, будто из глины. О, она прекрасно знает его разговоры, от них порой хочется выть, а порой — ты чувствуешь себя очень нужной.