Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Это какое же служебное дело тебя привело в мою обитель, Саша? — строго спрашивает она, властно протягивая ему руку для поцелуя.
Он почтительно кланяется:
— Доброе утро, тетушка. Позволь представить тебе Анну Владимировну Аристову, она служит в моем отделе.
— Аристова! Та самая дочь, — матушка Августа тут же теряет к нему интерес, проворно поворачивается к Анне, и та торопливо поднимается на ноги. Ей тоже надо целовать руку?
  
Но настоятельница избавляет ее от выбора, кладет одну руку на плечо, а второй поднимает лицо за подбородок.
— Дай мне взглянуть на тебя, дитя, — говорит она ласково. — Как же запутаны порой наши дороги, и бедные заблудшие овечки бродят в кромешной тьме.
Анна растерянно хлопает ресницами.
— Ну ничего, ищущий да обрящет, — заключает матушка Августа и отстраняется, деловито интересуется: — Итак, для чего вы здесь?
— Позволь сначала полюбопытствовать: что тебе известно о благотворительнице Филимоновой и ее странноприимном доме? — спрашивает Архаров.
— Вера Филипповна — вертихвостка, — без какого-либо благочестия объявляет настоятельница. — Кабы не Аграфена Спиридоновна, управляющая, сия богадельня давно бы превратилась в вертеп. А построил ее еще батюшка Веры Филипповны, ходят слухи, дедовские грехи замаливал. Будто бы богатство их на крови замешано, а может, люди попусту языками мелют. Как бы то ни было, денег у Веры Филипповны куры не клюют, уж и не знаю, кому они достанутся после. Единственная наследница, в молодости была писаной красавицей, а ныне — стареющая кокетка, замуж так и не вышла.
— А про странноприимный дом ее что сказывают?
— Строго там, — с явным одобрением сообщает матушка Августа. — Сирот содержат, бездомных кормят, кто хочет работать — тех пристраивают к делу.
— И никаких сомнительных историй?
— Ты, Сашенька, на своей службе совсем разучился в хорошее верить, — скорбно качает головой настоятельница.
Архаров разводит руками: мол, что правда, то правда.
— А с Антониной Чечевинской мы можем поговорить?
— Зачем она вам? — удивляется она.
— Свидетельница по делу.
— Господь с тобой, Саша! Сестра Антонина уже лет семь живет в нашей обители, что и о чем она может знать?
— По старому делу, — уточняет Архаров невозмутимо.
Несколько секунд матушка Августа придирчиво и задумчиво его разглядывает:
— Ты расскажешь подробности, если я спрошу о них?
— Помилуй, дорогая тетушка, к чему смущать твой покой?
— Покой, — передразнивает она сварливо. — Какой уж тут покой, коли по обители полиция шастает. Ну хорошо, я приглашу сестру Антонину, однако неволить ее не стану. Согласится — поговорите. Что передать ей?
— Что мы хотим спросить о Курицыне.
— О мужчине? Монахиню?
— Ну она же не родилась монахиней, — рассудительно замечает Архаров.
Еще немного подумав, матушка Августа кивает и выходит из приемной.
— Ух ты, — вяло говорит Анна. — Какие полезные у вас родственники, Александр Дмитриевич.
— В этом монастыре молятся не только за меня, — напоминает он с улыбкой, — но и за других заблудших овечек.
Она чуть морщится.
Они ждут долго — полчаса, не меньше. Всë это время Архаров молча стоит у окна, наблюдая за снегопадом. Анна сосредоточена на том, чтобы просто дышать. Близость матери ощущается болезненно-остро — она ведь может быть за любой из этих стен, хоть в том же монастырском дворе, которым старательно любуется шеф.
С самого детства Анна не находилась под одной крышей с Элен и теперь не понимает, как с этим справиться.
Наконец дверь вкрадчиво стонет, открываясь, и на пороге появляется худенькая женщина в монашеском одеянии. На бледном лице ее глаза кажутся огромными.
— Вы из полиции? — спрашивает она испуганно.
Архаров представляется, но остается у окна, сохраняя дистанцию.
Чечевинская боязливо проскальзывает в комнату и замирает у двери:
— Матушка сказала, что у вас вопросы о Курицыне?
— О нем, родимом. Сестра Антонина, я посмотрел то старое дело с нападением на вас. Одиннадцать лет назад вы заявляли, что понятия не имеете, отчего он бросился на вас с ножом. А Курицын пел песню про неразделенные чувства. Возможно, сейчас, когда всë это уже в далеком прошлом, вы решитесь открыть новые подробности? — тихо спрашивает Архаров.
— Зачем вам?
— Мы подозреваем, что он замешан в убийстве женщины…
— Это неправда! — вспыхивает она. — Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда!
— Он ранил вас, — очень мягко напоминает Архаров.
Она исступленно мотает головой:
— Это не то! Всë было совершенно иначе.
— Что же произошло одиннадцать лет назад?
Чечевинская колеблется, и отчаяние на ее лице отзывается в Анне дрожью.
— Хорошо, — наконец решается она. — Столько воды утекло, родители уже давно в могиле. Я расскажу.
Монахиня отталкивается от стены, проходит вперед — хрупкая фигура в черном.
— Это в институте благородных девиц Илья Андреевич преподавал танцы, а в мужских лицеях он был учителем фехтования и боевых искусств. А я была так молода, так романтична…
Анна прикрывает глаза. Эти слова надо будет выгравировать и на ее могиле: «Она была молода и романтична. Поэтому не заслужила покоя».
Архаров молчит, не торопит Чечевинскую, а та дышит часто-часто, собирается с силами для дальнейшего рассказа.
— Я придумала историю… Якобы собиралась после института ехать в деревню, учительствовать. Говорила, что там могу столкнуться с дикостью, с пьяными мужиками… что хочу уметь защититься. Конечно, это было ложью, родители никогда не позволили бы мне… Но я просто хотела привлечь внимание Ильи Андреевича…
— Вы влюбились в него, — мрачно констатирует Анна.
— Не знаю. Я была очарована, взбудоражена, преисполнена любопытством… Просила о частных уроках. Поначалу Илья Андреевич мне отказывал, он боялся потерять место. Тогда я предложила денег… много.
— И он согласился, — кивает Архаров.
— Мы встречались тайком, и он обучал меня, как обращаться с холодным оружием. Вы знаете, фехтование давно вышло из моды, да и не стала бы учительница разгуливать по деревне с рапирой. Нет, я просила научить меня пользоваться ножом. Мне казалось, так мы сблизимся. Но Илья Андреевич оставался по-прежнему равнодушным. Это так злило меня: ведь я считала себя красивой, происходила из хорошей семьи. Во мне было всё, чтобы привлечь мужчину, а Курицын просто не замечал всех моих достоинств. И на одном из уроков я намеренно делала всë вопреки, просто потому, что дурачилась и ощущала досаду. Всë вышло случайно, понимаете?
— Отчего же вы не сказали полиции правду? — голос Архарова участливый, лишенный какого-либо осуждения.
Анна торопливо гасит усмешку. Ей хочется спросить иное: а что бы сделала с влюбленным учителем Чечевинская, коли добилась бы своего? Очевидно, он никоим образом не годился в мужья. Как далеко бы зашла юная институтка? Или она не думала о последствиях, а просто поддалась своему тщеславию?
Жаркие ночи, смятые простыни… запретный плод сладок.
— Я испугалась, — просто говорит монахиня. — Того, что скажут люди, а главное — что скажет отец. Да и полицейский чин, который вел расследование, заверил меня: Курицын окажется на каторге в любом случае. Неважно, какие причины побудили его порезать институтку, итог один.
— А Курицын, стало быть, решил не усугублять свое положение признанием в том, что взял денег у ученицы, — размышляет Архаров. — Разум помутился от чувств, вот и вся недолга. Получил пять лет и сбежал уже на этапе.
— Полиция предупредила меня, что он может вернуться в Петербург, — кивает Чечевинская. — Я опасалась мести, но ничего не происходило.
  
— Через три года его снова арестовали во время облавы на Лиговке. И прописали каторгу уже пожизненно, — продолжает Архаров. — И он снова бежал. Ловок, шельма.
— Когда я узнала о пожизненном, что-то надломилось во мне, — признается Чечевинская печально. — Раскаяние привело меня в эти стены.