Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Аня, — Архаров наблюдает за ее метаниями с явным неодобрением, — ты понапрасну так терзаешь себя.
— Позволь мне спуститься вниз и самой все проверить… В конце концов, это моя работа, что такого…
Однако именно в этот момент раздается стук в дверь, а следом появляется Прохоров с неким низеньким и совершенно круглым господином, одетым франтом. Его жилет, в серебристую полоску, просто кричит о самодовольстве.
  
— Александр Дмитриевич, — оживленно восклицает франт, — ну наконец-то меня впустили в святая святых… Поделитесь своими суждениями по делу Вересковой? Какое одиозное убийство!
— Присаживайтесь, Аполлон Модестович, — сухо предлагает Архаров.
— Конечно-конечно, с удовольствием. Хоть меня, буквально, и подняли с постели…
Архаров иронично оглядывает писаку целиком — от тщательно уложенных волос до блестящих запонок, потом хмыкает:
— Спите при полном параде? Или уже с утра собрались на улицы, чтобы полюбоваться тем, как продаются газеты?
— Какая проницательность, — сладко улыбается Левицкий. — Недаром вы у меня в любимчиках среди всех полицейских города.
— И отчего ваша симпатия мне все время выходит боком? — усмехается Архаров. — Впрочем, вы знаете, ради чего я вас сюда пригласил. Откуда у вас снимки из спальни Вересковой?
Анна чувствует, как кровь отливает от лица, и слепо хватается за подоконник. Прохоров пересекает комнату и встает рядом с ней, дружелюбно подмигнув.
— Снимки из спальни Вересковой, — повторяет Левицкий с отвратительным сладострастием, — это вершина моей карьеры! Ни один журналист Петербурга не может похвалиться подобной удачей.
— И как же вы ухватили эту птицу счастья за хвост?
— Прибыл в особняк на Мойке по приглашению его хозяйки, — торжествует журналист. — Да-с, вот-с, так все и было! Блистательная Аглая Филипповна сама назначила нашу встречу на десять утра! И попросила взять с собой фотоматон, поскольку планировала большой материал о своей персоне.
От облегчения Анна приваливается к Прохоровскому плечу — такому знакомому. Как в тот день, когда они вдвоем сидели на заснеженном заднем дворе и не слышали друг друга после стрельбы.
— И вместо того, чтобы вызвать полицию, вы хладнокровно сделали снимки убитой и бестрепетно их опубликовали? — бесстрастно уточняет Архаров. — Признаться, я потрясен вашим цинизмом.
— Мы с вами похожи, Александр Дмитриевич. Оба ставим свою работу превыше всего.
Шеф принимает сие весьма сомнительное заявление, не моргнув глазом.
— Когда Аглая Филипповна пригласила вас к себе?
— Примерно две недели назад. Прислала записку со своей горничной.
— Вы были знакомы с ней прежде?
— Помилуйте, Александр Дмитриевич, — всплескивает руками журналист, — кто в этом городе не знает Левицкого? Покажите мне такого человека!
— Стало быть, вас не удивило ее приглашение?
Журналист колеблется, а потом неохотно признает:
— Как же не удивиться… Сама прима «Декаданса» вдруг снизошла… Все же лично мы не были друг другу представлены.
— Записка с приглашением сохранилась?
— Висит в рамочке в моем кабинете.
— Хорошо, передадите потом моим людям.
— Только с возвратом, с возвратом, — капризничает Левицкий. — Она мне дорога как память о своих свершениях!
Архаров, по мнению Анны, проявляет просто чудеса терпения и только кивает.
— Что же случилось вчера?
— Я пришел ровно к десяти, как и договаривались. Долго звонил и даже стучал, но мне никто не открыл. Однако дверь оказалась незапертой. Я вошел в особняк и никого не обнаружил на первом этаже.
— И тогда вы поднялись в спальню.
— И тогда я поднялся в спальню… Вы знаете, как было сложно пробраться по всем этим лилиям, чтобы не натоптать? Какая изощренная фантазия…
— Вы как будто восхищаетесь убийцей.
— Сенсации — вот что меня восхищает, — напыщенно возражает Левицкий. — Но я выполнил свой долг, выполнил! Отправил в полицию мальчишку с запиской.
— После того как сделали снимки.
— Ну разумеется, Александр Дмитриевич.
— Когда вы поднялись в спальню, — вмешивается Анна, — мелодия в механическом сердце играла?
— Да, да, — энергично подтверждает Левицкий. — Та навязчивая песенка… ну ее этим летом повсюду исполняли… — он щелкает пальцами, вспоминая ритм. — «Звездные ночи, волны любви»… Или что-то такое.
— Вы не вынимали сердце и не заводили его заново?
— Да вы что!.. — Левицкий округляет глаза, и тут же хитро прищуривается. — Неужели та самая легендарная Анна Аристова? Рад знакомству, очень рад! Я ведь всю вашу биографию едва не наизусть выучил…
— Да неужели? — холодеет она.
Архаров несколько минут смотрит на него безо всякого выражения. Потом небрежно спрашивает:
— Григорий Сергеевич, кажется, вы намеревались встретить нашего гостя со всеми почестями, на которые только способен отдел СТО?
— Как без почестей, Александр Дмитриевич, — насмешливо откликается Прохоров.
— Тогда забирайте. Пусть посидит в камере до выяснения всех обстоятельств.
— Как в камеру? — противно визжит Левицкий, и этот высокий, крайне неприятный звук выводит Анну из оцепенения.
Пусть посидит, мстительно радуется она, за то, что устроил ей такое тяжелое утро.
* * *
Успокоиться никак не выходит. Анна спускается вниз, удивляясь тому, что суббота в конторе такая же бурливая, как и остальные дни. Ей отчего-то думалось, что пока она у инженера Мельникова, жизнь здесь замирает. Но нет, дежурный Сема на своем посту, и снуют туда-сюда жандармы, и Бардасов забирает Петю на какое-то преступление, и в комнате посетителей кто-то крикливо жалуется на то, что купил неисправный автоматон.
Излюбленное убежище — красная лаборатория — как и прежде становится настоящим островком тишины. Анна понимает, что не в состоянии ехать к Мельникову, не сегодня. Ей надо закончить со снимками, чтобы окончательно пережить все потрясения.
Она проявляет их, снова любуясь мрачной красотой Вересковой, а мысли бродят по стылому кругу. Наверное, она никогда не перестанет ждать обвинений в свой адрес. Неужели когда-то было иначе? Неужели когда-то она высоко держала голову и не боялась новых ударов?
Медленно проступают очертания лилий на бумаге, Анна смотрит на них и думает о том, что — все же, все же! — ни за что на свете не желала бы снова оказаться двадцатилетней. Той девочки, которая теряла себя от любви, больше нет.
И никогда, дай бог, не будет.
* * *
Медников чаевничает с Голубевым и Началовой, когда она выходит из своей каморки.
— Ну наконец-то, Анна Владимировна, — радуется он. — Как удачно, что сегодня вы пришли в контору. Я уж думал ехать за вами к инженеру Мельникову, чтобы забрать вас с собой.
— Собираетесь к братьям Беловым? — догадывается она.
— И вы нужны мне рядом.
— Конечно, нужна, — уныло ворчит Анна. У нее совершенно не осталось сил куда-то нестись и разговаривать с незнакомыми людьми. Сдерживая желание снова запереться в красной каморке, она пытается взять себя в руки. Медников так увлечен, она ни за что не станет сбивать его запал.
— Но прежде выпейте чашку чая, — вмешивается Началова.
Анна замирает, растерянно глядя на машинистку. Кажется, она уже видела сегодня эти кружева и слышала это предложение.
Ах да, в кабинете Архарова.
— А вы рано приходите на службу, Ксения Николаевна, — запоздало удивляется Анна, принимая у Голубева чашку.
— Все ради Александра Дмитриевича, — с улыбкой отвечает Началова. — Коли ему так уж хочется поймать Ширмоху, значит мне стоит найти в архивах хоть какие-то зацепки. А вам лучше, Анна Владимировна? Утром на вас лица не было.
  
— Взволновалась, увидев снимки в газетах, — поясняет Голубев. — Экий подлец этот Левицкий. Подлец и проныра.
— Анна Владимировна, неужели вы всегда в минуты волнения бежите прямиком к Александру Дмитриевичу? — с прежней улыбкой спрашивает Началова.