Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Я никогда не пожалею о том, что уничтожил эту бешеную собаку! — запальчиво перебивает ее Курицын.
— И всë же вы не решились сделать это сами, лицом к лицу, — парирует Анна. — Иванова была настолько опасна или?..
— И даже еще опаснее. Она всегда бралась за самую грязную, самую бесчеловечную работу — и знаете, что самое ужасное? Выполняла ее с садистским удовольствием.
  
— Чем же ей несчастная Роза помешала? Не богадельня ведь отправила Иванову к ней?
Курицын несколько секунд колеблется, но всë же рассказывает:
— Представьте себе утро в частной лечебнице. За окном вьюга. На кровати — умирающая невинная девушка, чьи ожоги от кислоты причиняют такие муки, что она мечтает о скорой кончине. И я, на коленях перед ней, впервые в жизни ищущий бога… Кто знает, о какой милости я молил в том бреду?.. И тут появляется Иванова — в мужской одежде, обычно она предпочитала ее как наиболее практичную. Она останавливается в ногах кровати и ласково шепчет Розе: сестренка, не переживай. Я вот-вот за всë поквитаюсь с нашей матушкой. Ты жила в роскоши, я в нищете. Тебя баловали, меня презирали. А ведь мы с тобой плоть от плоти одной… Ты уже получила свое наказание, теперь осталось завершить дело… Чудо, что я не убил ее прямо там же. Просто окаменел от ужаса, а Иванова засмеялась и ушла… К вечеру всë было кончено. А ночью меня нашла Аграфена и вручила билет до Москвы. Она пообещала всю помощь богадельни, чтобы расправиться со спятившей воспитанницей.
— Впала в грех, — вспоминает Анна запись из гроссбуха. — Облила барышню кислотой без оплаты.
Курицын ее будто не слышит:
— Также Аграфена сообщила мне, что, вероятнее всего, Иванова выйдет на станции в Твери, чтобы преспокойно расправиться с матерью, а потом лечь спать в своем купе первого класса. Аграфена знает, как мыслит каждый из ее воспитанников, она понимает, чего ждать от каждого из них… Остальное, думаю, вам известно.
— Полагаю, да — кроме того, как же Иванова узнала сестру.
— Нелепая случайность. Роза привезла в приют пряников с гусарами. Такие делают только в Твери. Сказала, что отец прислал гостинцы из родного города, куда поехал проверить заводы. И тут Иванова аж побелела вся. А уже на следующий день напала на сестру…
Анна смотрит в его сумрачное, осунувшееся лицо и понимает: нет, никогда Курицын не раскается в содеянном. До последней секунды будет верить, что поступил правильно.
В наступившей тишине слышно, как скрипит перо Прохорова.
* * *
В буфете она просит самую большую кружку самого горячего, самого крепкого и самого сладкого чая. Ее будто вновь сковало полярным льдом, и Зина откуда-то из-под прилавка достает большую плитку дешевого шоколада.
— Вологодский, — объясняет она с таким таинственным видом, будто это бог весть какой секрет.
Анна кивает, благодарно грызет жесткий сплав какао и сахара и бессмысленно таращится в стену. Кажется, будто по ней паровоз проехал.
Зина, чуткая, преданная, видит, что с подругой творится неладное, и отогревает беспечной болтовней.
— Ну а что ж, — рассуждает она, — и разрешил, как миленький разрешил. Даже без пирогов обошлось. А я думаю, мы с тобой, чай, вечером вдвоем дотащим, не такая уж и тяжелая. Ты с одной стороны схватишься, я с другой. Благо хоть снег перестал валить, всë как-то веселее стало. А там уж и весна. К весне, Анечка, я тебе такое платье пошью, что ты у меня боярыней ходить будешь…
— Кто разрешил? Что разрешил? — сонной мухой переспрашивает Анна.
— Так Григорий Сергеевич! Швейную машинку!
— Да, швейная машинка… — это такая хорошая, простая вещь, от которой сразу становится теплее. Анна уже прикидывает: первым делом она разберет обе и посмотрит, где маховик головки надежнее, а где челночный механизм покрепче. Может, придется подточить посадочные места, подогнать отверстия — хорошо бы у Голубева нашлись подходящие напильники. Впрочем, старый механик тот еще куркуль, он всë тащит в свои закрома.
Зина подливает ей кипятку, оглядывается по сторонам в поисках вездесущих любопытных ушей и шепчет заговорщически:
— Не зря я Прохорову второй год стряпаю и стираю, ишь какого кавалера себе откормила! Он надысь за меня так вступился перед кралей, что я аж прослезилась, Ань.
— Перед какой кралей? — она потихоньку включается в происходящее, и Курицын с его убеждениями, прошлым и будущим начинает терять очертания.
— Так Началовой же. Ух, что тут было! Аккурат накануне пальбы случилось. Я запнулась, Ань, и как хрясь тарелки ей под ноги. Ну разбила и разбила, поди, казенное имущество-то. А краля прям взвилась, назвала меня то ли растяпой, то ли кулемой… Мне-то как с гуся вода, слова — что горох. Сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают… А Григорий Сергеевич прям близко к сердцу принял, отчитал, стало быть, Началову, да так сурово! Мол, у нас тут прислуги нету, одни сослуживцы. И будьте любезны вести себя вежливо… Да, так и сказал: будьте любезны! — хихикает Зина.
Так вот отчего Прохоров чая для Началовой пожалел — за разлюбезную его сердцу Зину вступился. И правда, всем кавалерам кавалер.
* * *
Унести швейную машинку с ножным приводом — та еще задача. Они с Зиной и так приноравливаются, и сяк ухватываются, а всë одно неудобно. Анна вспоминает, что видела в каретном сарае ручную тележку, и они грузят добычу на хлипкие деревянные доски — те держатся.
Так и покидают контору, в четыре руки толкая тележку. Зина, смеясь, травит байки из прежней, акушерской жизни — про ревнивых мужей и похотливых девственниц. Непристойности, от которых у Анны полыхают уши.
Уже в конце Офицерской улицы их догоняет Прохоров.
— Зина, а нырните вон в тот экипаж, — предлагает он, — мы с Анной Владимировной прогуляемся.
Он помогает загрузить машинку внутрь и машет рукой, прощаясь. Одинокая тележка стоит, всеми забытая, посреди улицы. Ну ничего, старьевщики подберут.
Анна ждет, притоптывая снег под ногами. Прогулки с Прохоровым всегда обозначают, что ее будут наставлять или упрекать.
И точно, он подает руку и тут же приступает:
— Блестящий допрос, Аня.
— Я не допрашивала Курицына, — ощетинивается она, шкурой ощущая надвигающуюся головомойку, — мне просто хотелось поговорить. Понять, наверное.
— Вот поэтому я больше не позволю вам работать напрямую с преступниками.
— Почему — поэтому? — не понимает она.
— Этак вы очень быстро сгорите, Аня, — объясняет он мягко. — Если каждого станете через себя пропускать, каждому свою душу открывать, что от вас останется через год-другой? Нет, голубушка, никуда такое безобразие не годится. Пусть каждый занимается своим делом — сыщики расследуют, а механики проводят экспертизы.
— Да, — соглашается она едва не с облегчением, — вы, пожалуй, правы. Так будет лучше. Мне кажется, будто меня выпотрошили.
Они бредут по ярко освещенной набережной и не попадают в такт суматошного вечера, в котором все вокруг куда-то спешат, куда-то несутся.
— Аня, я давно хотел с вами поговорить, — какой удивительной для беспардонного сыщика неловкостью от него сквозит! — о том, что происходило между вами и Раевским.
— Григорий Сергеевич! — от потрясения ее голос взмывает к самому небу. После бесстыдностей Зины первым на ум приходит самое греховное.
— Я ведь его допрашивал, — мужественно продолжает Прохоров. — И сложил некоторое представление о его методах управления всеми барышнями в группе. Пожалуй, честен он был только с Ольгой, самой жестокой из трех. Вас же, Аня, он совершенно умышленно дрессировал. Хвалил, когда вы вели себя правильно, и обливал холодом в иных случаях. Впечатлительная, влюбленная, юная и неискушенная барышня — вы были послушным инструментом в его руках.
  
Слова что горох, внушает себе Анна, сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают…
— Вы пытаетесь унизить меня, Григорий Сергеевич?
— Я пытаюсь сказать: не берите на себя больше, чем сможете унести. Не надо, Аня. У вас впереди долгая и, смею верить, счастливая жизнь. Стоит ли омрачать ее сожалениями о том, чего уже не исправить?