Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Это ничего, — Голубев приглашающе делает жест в сторону столовой. — Будет кем разбавить наше полицейское общество.
Анна торопливо выныривает из пальто, протискивается на кухню мимо Голубева и легко наступает ему на ногу:
— Просите за свою кунсткамеру, — тихонько наставляет она и не удерживается от веселой гримасы. Бедный, бедный Архаров, всяк норовит свою выгоду из него извлечь.
  
Пока хозяин развлекает гостей в столовой, она пытается помочь Зине, но только путается у нее под ногами.
— Шла бы ты отсель, Ань, — ворчит та, — от тебя на кухне совершенно никакого толка.
— Да я хоть супницу отнесу!
— И грохнешь ее, задумавшись о чистке котла…
Делать нечего, приходится топать в столовую.
А там Голубев заливается соловьем:
— Да у меня же там даже механическая нога на пружине хранится! Вы как знаете, Александр Дмитриевич, а никак нельзя этакие сокровища выбрасывать!
— Вот, значит, где Анна Владимировна ту штуковину с резиновыми ремнями раздобыла, — задумчиво отвечает Архаров. — Виктор Степанович, вы бы не давали ей в руки столь сомнительные изобретения. И хорошо, если она опыты на преступниках проводить станет, а не на всех, кто под руку подвернется.
— Анна Владимировна очень трезвомыслящая барышня, — неуверенно возражает Голубев.
Она тщательно игнорирует пристальный взгляд Архарова, который надеется разглядеть в ней трезвомыслие.
— Ну, Ксению Николаевну я в подвал, где прежде уголь хранили, никак не переведу, — заключает шеф, — а вот вам, Виктор Степанович, позволю там разместиться. Это хороший подвал, сухой и просторный.
— Превосходно, — довольно урчит Голубев.
* * *
Дмитрий Осипович Архаров врывается в скромную квартиру, как ураган с подарками. Где он их раздобыл в столь краткое время, Анна понятия не имеет, но они с Зиной принимают коробку конфет, пачку кофе и горшок с геранью, чуть поникшей от холода.
— Душевно рад, душевно рад, — восклицает он, знакомясь с новыми лицами.
Голубев, кажется, готов всплакнуть от гордости:
— Дмитрий Осипович, среди механиков ходят упорные слухи, что вы готовите грандиозный проект с самим Аристовым, — не размениваясь на любезности, выпаливает он о самом волнующем.
Голубев — заядлый поклонник ее отца, это Анна давно знает, поскольку в мастерской даже портрет висит. Но впервые на ее сердце не ложится тяжесть при упоминании его имени.
— Да вы, сударь, превосходно осведомлены, — хвалит его господин Архаров. И они погружаются в беседы о ледоколе.
А Анна задумывается: как же должно быть сложно все это время было старому механику удерживаться от разговоров о «самом Аристове» с его дочерью. От деликатности Голубева на глаза наворачиваются слезы, и она уходит на кухню, чтобы проморгаться.
Ужин получается превосходным. И не только потому, что щи у Зины наваристые, щедрые, а еще и потому, что за этим столом Анна чувствует себя на удивление спокойно, безопасно.
Однако у этого ужина есть один существенный недостаток: он слишком затягивается. И возвращается в контору она уже за полночь.
* * *
Ночный дежурный ей плохо знаком, все-таки Анне покамест ни разу не доводилось бывать здесь в столь неурочное время. Как младшего механика ее пока не вызывают на срочные преступления, и она трудится исключительно в дневные часы. А вот Голубева нет-нет, да выдергивают из постели.
Поэтому она держит служебное удостоверение в кармане и надеется на лучшее.
Однако, в конторе, оказывается, и правда не очень следят за временем. По крайней мере, дежурный мало удивляется ее визиту.
— Беспокойная ночь, Анна Владимировна? — только и спрашивает он, протягивая ей ключи от мастерской. — Беда с этими душегубами: сами не спят и другим не дают.
— Ваша правда, — охотно кивает она.
Гроссбухи так и лежат в сейфе, куда она их спрятала. Началова отчего-то не спустилась за ними. Анна достает первый из них и торопливо листает страницы, быстро просматривая их наискосок. Она ищет конкретные слова — «зележодонйынжор» или «зележяан орагод», или что-то похожее. К счастью, сочетание букв довольно редкое, и дело идет споро. Напрасно Архаров не верил, что она успеет.
Догадка оказывается верной: среди сирот богадельни на железную дорогу устроены аж трое. Анна выписывает их номера, находит во втором гроссбухе.
Первый трудится проводником и имеет пометку «чрезвычайно ловок». Судя по записям, его использовали всего дважды: чтобы вытащить у чиновника бумаги из портфеля и у некой дамы — жемчуга. Второй — весовщиком грузовых вагонов, использовался трижды, и все для краж.
А вот третий…
Третий — паровозный слесарь.
Анна смеется, крайне довольная собой. Он не рискнул взять официально комплект инструментов для «Гигиеи», за которые пришлось бы расписываться в журнале. Но точно знал, где еще их можно раздобыть.
Нижняя строчка в его биографии следующая: «Изворотлив. Способен использовать для дела самые безобидные предметы».
— Мы раскрыли это убийство, — вслух говорит Анна, убирая гроссбухи в сейф. В это невозможно поверить, но раскрыли!
Теперь пусть сыщики разбираются в мотивах и историях Роз. Если ей повезет, то однажды кто-то из них поделится с ней деталями.
Но имена злодеев уже известны.
Анна запирает сейф, мастерскую, отдает ключи и бумажку с данными слесаря дежурному — с просьбой утром передать ее Медникову или Прохорову, кто первым явится.
Смотрит в окна — еще по-зимнему темно, но где-то там, за низкими облаками, уже занимается рассвет. Мгновение Анна медлит: стоит ли возвращаться домой или логичнее вздремнуть на стульях в мастерской?
— А хотите ключ от парадного кабинета? — предлагает дежурный, взглянув на часы. — Там диван мягкий.
— Какой еще парадный кабинет? — сонно удивляется она.
— Александра Дмитриевича кабинет, он там высокие чины принимает. Обычно пустует, так наши повадились там дрыхнуть. Шеф смотрит на такое сквозь пальцы, главное, чтобы махоркой не дымили и сапоги грязные скидывали.
— А давайте, — соглашается она, — тем более, что и махорки у меня нет.
Далекое воспоминание, как Игнатьич тосковал по куреву на станции «Крайняя Северная», рождается и засыпает в ее усталой голове.
— Дальше по коридору, — дежурный указывает на тяжелые портьеры с кистями за своей спиной. И правда, там Анне не доводилось пока бывать, она даже никогда не интересовалась, что за бордовым бархатом скрыто.
— Вы разбудите меня, когда с Семой поменяетесь, — просит она и следует к портьерам.
За ними — округлый холл, где одиноко светится тусклая ночная лампа, а дальше богатая дверь. Анна щелкает замкой и оказывается в неплотной темноте, скудно освещенной уличными фонарями. Ей видятся очертания стола — не рабочего, а чайного, — пузатого шкафа, кресел. Диван стоит у высоких окон, важный, пышный. Она сворачивает свое пальто на манер подушки, снимает ботинки, укладывается, аккуратно раскладывает юбку, чтобы не сильно измять, накидывает на плечи козий пуховый платок. И мгновенно засыпает с радостью человека, у которого совершенно чистая совесть.
  
Глава 13
 
Анну будит дневной дежурный Сëма. Деликатно стучит в дверь, едва ее приоткрывает и сообщает из коридора:
— Анна Владимировна, утро! Григорий Сергеевич ждет вас в мастерской.
— Спасибо, — невнятно бормочет она в ответ. Смотрит на роскошные напольные часы: половина десятого. И отчего не подняли раньше?
Голова после пяти часов сна — ясная. Анна находит за кабинетом туалетную комнату, умывается, приглаживает волосы и мокрыми ладонями пытается расправить юбку.
  
Сойдет как-нибудь, поди, не в люди собирается, а всего лишь на службу.
В мастерской Прохоров вольготно расположился за голубевским столом с блинами и чаем.
— Позавтракаем, Анна Владимировна? — радушно предлагает он.
— С удовольствием, — всë еще немного вяло соглашается она. — А где Виктор Степанович с Петей?