Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)
— Анна Владимировна, подите сюда, — зовет он.
Она недоуменно двигается к нему, здоровается с дежурным Сëмой, разглядывает ящики. Отчего на них знакомые вензеля «ВА»?
— Кажется, ваш отец доволен вчерашним обедом, — негромко замечает Архаров, — доволен вами и, стало быть, мной. Коли уж он прислал новое оборудование для отдела СТО.
— Неужели? — изумляется она. — И мы знаем, что оно собой представляет?
— Понятия не имею. Еще не успел ознакомиться с сопроводительными документами. Изволите посмотреть первой?
Она берет тяжелую папку, открывает ее, читает:
— Машина для составления портретов (ликограф). Предназначена для замены кустарных рисованных портретов. Принцип действия: проекционное совмещение стеклянных позитивов в единое изображение. Полученное изображение пригодно для немедленного кодирования в систему определителя. К машине прилагаются отдельные позитивы с контурами головы, наборами глаз, с носами, ртами, бровями, ушами, линиями волос, усами, бородами…
— Не может быть, — выдыхает Архаров потрясенно. — Если это то, о чем я думаю, то мы сэкономим кучу времени на работе художников. Главное, чтобы работало!
— Это будет работать, — уверенно заверяет его Анна. — Как и всë остальное, что производит мой отец.
Она гладит ящик, понимая, сколько сил и времени ушло на такую машинку — месяцы! Возможно, Анна еще даже в Петербург не вернулась, когда отец впервые задумался над ликографом, однако передал его только сейчас. А если бы она вчера не пошла на обед? А если бы рассорилась с ним окончательно? Архаров так и не получил бы новую игрушку? Ну почему во всëм столько смыслов!
Ей уже не терпится вскрыть ящики и внимательно разглядеть, потрогать, собрать их содержимое. Но Архаров не дает таких распоряжений, распушается, как павлин, небывалой гордостью.
— А я всегда знал, что вы станете чрезвычайно полезным приобретением для моего отдела, — заявляет он самодовольно. — Ликограф, ну надо же!
Это редкий случай, когда он ведет себя как мальчишка, и Анна с улыбкой ехидничает:
— Ваша дальновидность сражает наповал. Если подумать, я совсем недавно перестала планировать разрушить ваш отдел до основания.
Архаров смеется — для разнообразия в полный голос. На него оглядываются, а уши дежурного Сëмы как будто увеличиваются сами по себе.
— Я разберусь с этой машиной, — вызывается Анна, пока они не пробудили новой волны сплетен, — а потом обучу Ксению Николаевну. Но разве можно оставлять их вместе с определителем в кладовке? Ликограф туда определенно не влезет.
— Вы правы, понадобится больше места, — рассеянно соглашается Архаров, проводит пятерней по коротким волосам, будто смывая с себя всë веселье, и спрашивает: — Ну а вы-то как пережили воссоединение с родителем?
— А разве ваш батюшка вам не доложил?
— По его словам, девица была тиха и интересовалась исключительно чертежами. Что не говорит о вашем душевном состоянии ровным счетом ничего. Вы, Анна Владимировна, в любом настроении и в любой ситуации готовы забыть обо всëм, если видите схемы ну или расшатанные регуляторы тяги.
Она вспыхивает, вспоминая щипцы для сахара — и остальное, до и после.
— Просто стыдоба, что у начальника самого передового отдела полиции, домашние дела находятся в таком запустении!
— Я куплю вам новые инструменты, — обещает он с той многозначительностью, которую Анна отныне и впредь твердо намерена избегать.
— Ксения Николаевна! — восклицает она, благо Началова как раз входит в контору. — Идите скорее к нам, тут пришло оборудование как раз по вашей части…
* * *Поднимаясь на планерку, Анна всë еще мысленно посмеивается над той досадой, с которой Архаров ретировался от ящиков.
И всë же лучше бы ей перестать получать удовольствие от подобных игр.
* * *Медников входит в начальственный кабинет с толстыми гроссбухами в руках.
— Это еще что? — тут же спрашивает Архаров.
— Сейчас всë разложу по порядку, — бодро вытягивается в струну молодой сыщик. — Новости по делу богадельни, — размеренно начинает он, перетекая в вальяжную ленцу. Подражает Прохорову? — Итак, в пятницу мы арестовали вашего, Александр Дмитриевич, убивца и двух попов — одного приютского, второго из Рождественского храма. Попы молчат на допросах, как и Курицын. А вот убивец разговорился…
— Да они мальчишку на вас послали, — вмешивается Прохоров. — Видимо, решили, что невелика трудность — зарезать за пятьдесят целковых какого-то купчишку.
Медников слушает его с плохо скрываемым расстройством. Ему хочется ловить крупных птиц, а не мелкую рыбешку.
— И что же поведал сей фрукт? — спрашивает Архаров.
— То же, что и ваш таинственный информатор, — отвечает Медников, и Анна соображает, что речь идет о графе Данилевском. — В сиротском приюте его обучили разным штукам — кошелек у нужной особы срезать, барышню соблазнить или вот зарезать кого, если понадобится. Словом, обычный мазурик, ничего солидного. А задания ему выдавали священники — оба. И тут мы с Григорием Сергеевичем сообразили: а ведь мы обыскали весь приют, но в часовню заглянуть не посмели.
— И как, на сей раз посмели? — Архаров даже вперед подается, до того его захватывает история.
— Так точно. И вот — нашли списки. В одной книге имена и цифры, а в других — полная тарабарщина.
— Это как?
— Я покажу, — снова вступает Прохоров. — Тут всë в строгом порядке. Вот, например, девица Мария Иванова, которую десять лет назад доставил в приют унтер-офицер Сахаров.
— Кусачая девица из поезда! — ахает Анна. — Бежавшая из Твери!
— А дальше — номер 136А. Открываем следующий гроссбух и находим сии цифры. Вот, тут закладочка. И пожалуйте: тарабарщина!
Толкаясь головами, все склоняются над листами.
Действительно, шифр. Буквы русские, а вот порядок их нарушен.
«136А. ивацед нечьо саанпо ечуанбо боанлз холоп ялваамерпу льерабтс авотеинхеф дыя озлььтавоопси йаенрк ороонжтсо в летиучхыньлкси ачухялс 8831 елваеинрто нащикем окинтйовроб ечалонпо ежумм 501 лбйеур 8851 одг ртслеыв в дрецес фараг кснегоомак ечалонпо нормоаб грмоеб 002 лбйеур».
— Наверное, для этого нужно искать ключ, — взволнованно говорит Началова. — Что это может быть? Псалтырь?
— 136А. Девица. Очень опасна, — медленно произносит Анна скучным голосом. — Обучена. Злобна, плохо управляема. Стрельба, фехтование, яды. Использовать крайне осторожно, в исключительных случаях. 1883 — отравление мещанки Бортниковой, оплачено мужем. 150 рублей. 1885 год: выстрел в сердце графу Каменскому. Оплачено: бароном Бергом. 200 рублей…
Она замолкает, потому что дальше там много еще понаписано. Тут лучше использовать бумагу и ручку. И только потом замечает, какая гробовая тишина царит в кабинете.
— Что? — хмурится она. — Это же простейшая детская загадка! Слоги меняют свои места, буквы в них тоже… Я такие ребусы в семь лет щелкала!
— Кхм, — откашливается Архаров, у него сложное лицо, будто он снова готов распушить хвост и восхвалять себя за дальновидность.
Значит ли это, что она хорошо себя проявила? По крайней мере, все вокруг выглядят впечатленными.
— Грандиозно! — выражает общее мнение Медников.
Это немного нелепо — отец часто писал разные записки потехи ради, за подобные глупости ей прежде получать похвалы не приходилось, и Анна только кивает в ответ.
— Тогда, может, кто-нибудь мне скажет, зачем Курицын готовил убийство в поезде? — возвращает всех на землю Архаров. — И почему труп так нарочито обезображен? Если хотели убрать девицу по-тихому, не проще было ее скинуть в овраг? До весны бы не нашли.
— Я заберу эти книги, — отвечает Анна, — может, там есть ответы.
— Но позвольте, это моя работа, — тут же возражает Началова. — Если вы объясните мне принцип замены, я справлюсь.
Это еще лучше, можно заняться ликографом.
— Александр Дмитриевич, а не пора ли вам к Зарубину? — ласково произносит Прохоров. — Брать эту шайку-лейку целиком?