Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)
Он перегибается через стол и целует ее, а она отбрыкивается, ерничает:
— Да уж живая женщина всяко лучше покойной!..
— Уймись ты, — он перехватывает ее за руки, перетягивает к себе на колени. — Я в конце концов сыщик, а не поэт!.. И я снова подпустил тебя слишком близко к себе… Только на сей раз всë совсем иначе. Ты изменилась, я изменился. В нас не осталось прежней наивности, ты уже не горишь, а тлеешь. Ну что же, видать, мой черед.
Она притихает, сдувает волосы, упавшие ему на лоб. Каким-то непостижимым образом та давняя, неслучившаяся дружба продолжает невидимо связывать их.
— Тебе придется и дальше быть моим подорожником, — произносит Анна тихо. — Тут ничего не попишешь, мне ведь нечего отдать взамен. Сейчас я могу только брать.
— Знаю, — он мрачнеет. — Просто сегодня ты застала меня врасплох. Я-то ведь уже успел размечтаться, что ты пришла проведать раненого героя.
Она скептически задирает бровь.
— Даже укус, который я тебе оставила, опаснее этой ссадины, — рассудительно указывает на очевидное и устраивается поудобнее, чтобы ухватить еще один кусок буженины.
— Кстати, о том вечере, когда ты меня увольнял… ты только не взбрыкивай снова, мне правда интересно. Что бы ты сказал своему подельнику, если бы выставил меня вон?
— Кому?
— Папеньке, вестимо.
— Владимир Петрович — человек разумный. В общем, он изначально не верил, что ты удержишься в полиции.
— Да неужели? — цедит Анна.
— Его идея состояла в том, чтобы отправить тебя на один из его заводов. Но тут перед нами возникало две сложности. Первая — твое возвращение в Петербург. Вторая — паспорт. Мой вариант сложнее, но зато сулит больше выгоды в будущем. Так что, уволив тебя, я бы сказал правду: ты уничтожаешь улики и разрушаешь работу моего отдела. Владимир Петрович принял бы это объяснение, поскольку и сам в своих цехах не допустил бы подобного. Ну а высшие полицейские чины только вздохнули бы спокойно: пусть Аристов сам за свою дочурку теперь отвечает, с них взятки гладки. Они бы не стали заводить новые бумажки с твоей высылкой. Тебя, вероятнее всего, прямо из служебного общежития отвезли бы к отцу, а дальше, как Владимир Петрович изначально и предлагал, завод.
— И я бы там зачахла, — ежится Анна. — И почему, скажи на милость, я бы не удержалась в полиции?
— Потому что ты ненавидела полицию в целом и меня лично. Мы с Владимиром Петровичем этого ожидали и опасались, что ты не справишься со своими чувствами. Но ты очень цепко ухватилась за единственный шанс и даже не представляешь, как меня это восхищает. Нет ничего безнадежнее, чем спасать того, кто не желает быть спасенным. Силы воли тебе не занимать.
Анне хочется вернуться в кабинет и записать на бумаге: она восхищает Архарова. После стольких лет всевозможных унижений слышать сие неимоверно приятно.
Тут ее осеняет новая идея: а не стали ли желания Архарова следствием его роли спасителя? Надзирателя и доносчика, шепчет злопамятный внутренний голос. Ну вроде как ты привязываешься к кутенку, которого подобрал на улице. Или, бывает, что тюремщики привязываются к пленникам… Нет, если продолжать в том же духе, они снова схлестнутся.
— Правда, наша служба — это как преступления наоборот, — Архаров ухмыляется. — Азарт и риски те же, только в итоге тебя не ждет каталажка. Так что тут сыграла ставка на некоторую авантюрность твоей натуры.
А вот это уже не так приятно.
— Понятно, — сухо отзывается она. — Покажешь мне ванную? Туда мне тоже следует взять щипцы для сахара?..
* * *Лежа в горячей воде, Анна мечтает об одном: принести сюда свои инструменты и как следует затянуть все разболтанные узлы и заменить все манжеты на новые.
* * *У Архарова не самая широкая кровать, и Анна стоит перед ней, кутаясь в слишком большой для нее халат. За дверью плещет вода. За окном идет снег. Пар-буржуйка пышет жаром.
Она как будто попала в совсем другую, незнакомую действительность, где ей предстоит лечь в постель с мужчиной. Они ведь так давно знакомы — и знают друг про друга слишком много и слишком мало. Она считается погубленной, а он делает блестящую карьеру.
Это неправильные и глупые отношения, которым суждено всегда оставаться в тайне. Возможно, Архарову и простят то, что он путается с поднадзорной, но только до тех пор, пока не грянет громкий скандал. Коих, по словам Голубева, Зарубин боится как огня.
Отчего она снова выбрала неподходящего мужчину?
С чувством, что совершает непоправимую ошибку, Анна решительно сбрасывает халат и забирается под толстое ватное одеяло. Ждет и гадает: а какой мужчина для нее подходящий? По словам Началовой, приличный к ней не приблизится, а неприличного отец не подпустит к Анне и на пушечный выстрел. О, она больше не строит иллюзий, что обрела независимость от него. Этого, судя по всему, никогда не случится.
Завтра ее ждет такой тяжелый разговор, а сегодня — вот Архаров возвращается к ней — Анну ждет долгая ночь. Которая обещает быть очень жаркой, ну, если только они не начнут снова разговаривать.
С разговорами у них пока выходит куда хуже, чем с блудом.
Глава 09
Анне открывает совершенно незнакомый слуга — в неброской, но качественной ливрее. И в этом легко читается непереносимость отца к любого рода пафосности.
— Владимир Петрович ждет вас в столовой, — сообщает он.
Родной дом вызывает смешанные чувства. Кажется, что она здесь чужая, неуместная, но в то же время Анна узнает каждую мелочь: привычные запахи, скрип паркета, пейзажи на стенах, тяжелые портьеры. Время в этих стенах сломалось, не работает.
Отец стоит у окна, заложив руки за спину, — прямой, широкоплечий, высокий. Анна застывает на пороге, вглядываясь в резкий профиль: даже старея, великий Аристов не теряет своей сдержанной красоты.
— Аня, — он оборачивается, смотрит на нее тяжело, хмуро, внимательно. Морщины обрели глубину и выразительность, седина серебрится в некогда черных волосах.
Она не двигается и не отвечает, парализованная этой встречей. Сердце как будто замедляется, бьется тихо-тихо, боясь спугнуть и без того напуганную Анну.
Молчание затягивается — никто из них не спешит нарушить его первым. Отец способен подолгу пытать людей суровыми взглядами, и привыкнуть к этой его манере невозможно.
Остается только вести мысленный счет, ждать и надеяться на лучшее.
— Признаться, я удивлен, — заговаривает он, когда Анна доходит до ста тридцати семи. — Думал, тебе понадобится куда больше времени, чтобы вспомнить дорогу в свой дом.
— Я не была уверена, что ты захочешь меня видеть, — коротко объясняет она.
— Чушь! — безапелляционно обрывает ее отец. — Ты просто не осмеливалась показаться мне на глаза.
— Ты отрекся от меня на суде, — возражает она, впрочем, заранее понимая абсурдность своих резонов.
— А чего еще ты ожидала, Аня? — сухо спрашивает он. — Ты знаешь мою прямоту, так что скажу как есть: не может быть ни одной достойной причины, по которой ты спуталась с этой преступной шайкой. Кажется, ты не нуждалась в деньгах, у тебя было образование, имя, положение. Нет слов, чтобы выразить мое глубокое разочарование, но я не намерен обсуждать прошлое, это бессмысленно. Поэтому садись за стол, и мы поговорим о твоем будущем.
Анна переводит дух, старается двигаться без суеты, однако от облегчения тело ее плохо слушается. Самое страшное миновало: если отец обещал больше не возвращаться к ее прегрешениям — стало быть, и правда эта тема больше не поднимется. Она легко отделалась.
Обед накрыт по обыкновению простой и полезный: куриный суп, отварная рыба, ломтики свеклы с хреном, ржаной хлеб. Кажется, за годы ее отсутствия отец стал еще бóльшим аскетом, чем прежде.
— Мое будущее выглядит понятным, — тихо произносит Анна, голос плохо ее слушается. — Хорошо служить в полиции, чтобы однажды вернуть себе паспорт.