Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

— Здорово, братец. Ждал?
Я долго гладил его по шее. Проверил спину, ноги и копыта. Шерсть блестела, кормушка была чистой, сбруя висела на месте.
— Я его каждый день выводил, — раздался за спиной голос Олега.
— Благодарствую, братец.
После завтрака мы сходили к пристани. Там уже дежурил Игнат Парамонов, наслышанный о моем возвращении. Он выдал сданное вчера оружие под расписку, и мы с Олегом перенесли все домой.
  
На стол легли винтовки Лебеля и Кропачека, морской тесак, ранец, патроны, кожа, ткань и остальные покупки. Отдельно я положил опечатанный Шамело-Дельвиня для Албазова.
Крестный вынес мой «Смит-Вессон». Я переломил рамку, проверил барабан и механизм.
К правлению направился с бумагами и французским револьвером. Возле часовни навстречу попался Моренченко.
Он нес на плече связку небольших досок, но, завидев меня, бросил их на землю и подскочил.
— Абиссинец! Живой! А говорили, тебя французы потребовали выдать.
— Требовали, да не вышло. Здорово, Саня.
Я хлопнул его по плечу.
Моренченко оглянулся, отвел меня к забору и заговорил тише:
— Слушай, Андрей. С Анной Григорьевной у меня дело понемногу движется.
— Да ну?
— Чего «да ну»? Не гонит больше со двора. Дала заплот починить, потом крышу. Два раза за стол посадила. И главное, при людях не высмеивает. Авось и сладится...
— Нюрка просто ждет, когда ты еще какую-нибудь тяжелую работу сделаешь за харчи.
— А я не против. Глядишь, к весне и сватов зашлю, там и поглядим.
— Ты сперва у нее самой спроси. Не девка молодая, чай. А то она тех сватов в бараний рог согнет, потом не распрямишь.
Моренченко мечтательно улыбнулся.
— А мне такие и нравятся. С характером.
Возле правления кипела стройка. За месяц постоялый двор, то есть теперь уже гостевой дом, вырос под крышу. Одну сторону начали крыть тесом. В оконных проемах пока темнела пустота, внутри не было ни полов, ни перегородок.
На крыше работали плотники, китайцы подавали им доски. Под навесом лежали длинные балки, сушился мох.
Я остановился, разглядывая здание.
— Быстро вы.
Фрол, сидевший верхом на коньке, услышал и засмеялся:
— Коробку поднять не фокус, Андрей! Теперь самое муторное: полы, окна, печь, сени. Да срубу осесть надо. Вон над оконными колодами зазоры оставили, не то зимой все перекосит.
В правлении меня уже ждали.
За столом сидел Овсянников. Справа от него Парамон скрипел пером. У окна стояли Степан Анисимович и Денис Павлович Албазов.
Глеб Маркелович посмотрел на меня так, будто я отсутствовал не месяц, а вышел из кабинета час назад.
— Громов, документы.
Я вытянулся и передал свидетельство о прекращении дознания, бумагу о восстановлении в правах и опись возвращенного оружия.
Овсянников читал внимательно. Сверил печати, даты и номера, потом придвинул бумаги Парамону.
— Внести в станичную книгу.
Атаман снова посмотрел на меня.
— Жалобы на обращение во время дознания имеются?
— Никак нет, господин атаман.
— К повторной явке в Хабаровку обязали?
— Никак нет.
— Вот и добре.
Я достал опечатанный сверток и протянул Албазову.
— Это ваше, Денис Павлович.
Он разорвал бумагу и, увидев Шамело-Дельвиня, расплылся в довольной улыбке. Проверил барабан, взвел курок.
— Признаться, крепко расстроился, когда такая находка от меня ушла. Думал, замаринуют ее на каком-нибудь хабаровском складе, жди потом до второго пришествия. А он вернулся...
Овсянников дождался, пока мы закончим, и постучал карандашом по столу.
— Парамон поправился и за этот месяц втянулся, порядок навел. Тебя в писари возвращать не станем. Займешься учебой. Вам ведь впятером еще в Хабаровку ехать.
— Постараюсь нагнать, господин атаман.
— Нагонять станешь позже. Сейчас кета пошла, почти все этим и заняты.
Он подвинул ко мне лист.
— Приписываю тебя к артели Георгия Степановича Конева. С тобой Меренский, Бортеньев и Медведовский. Понял?
— Так точно.
— Об остальном поговорим после путины. Сейчас каждая пара рук на счету.
До выхода к реке я успел заглянуть на свой будущий баз.
Сруб и правда подняли выше оконных проемов. Верхние венцы почти закончили, поперек стен лежали потолочные балки. Плотники устанавливали временные стропила.
Я впервые вошел в собственный дом.
Через пустые оконные проемы падали полосы света. Я остановился, представил, где будет красный угол, где печь, где поставим стол. А за перегородкой — наша с Сашей комната.
Долго мечтать мне не дал Олег.
— Андрей, ты сюда глянь! Сколько мы набрали, чтобы тебе нос не морозить.
Под навесом лежали длинные гряды мха, разложенного тонким слоем.
— Сырым в кучу бросать нельзя, — важно объяснил брат. — Запреет. Мы его очистили, подсушили и между венцами клали. А после усадки дом еще раз конопатить будем.
— Научился, гляжу, — сказал я.
— А то. Глядишь, и ты мне дом поставить поможешь.
Георгий Степанович Конев подошел с тетрадкой и показал расчеты: сколько дней работали казаки, сколько подвод нанимали, сколько ушло гвоздей, скоб и прочего покупного, сколько дней трудились китайцы. Часть денег крестный уже выдал из моего запаса.
Я отсчитал остаток и протянул Коневу.
— Закончим верх, накроем крышу, — сказал он. — Потом сруб пусть осаживается. Печь, полы и окна сделаем позже. Но пока путина особо много не успеем.
— Так меня в вашу артель и записали, Георгий Степанович.
— Вот и добре! — Хлопнул он меня по плечу.
Я хотел еще рассчитаться за работу Олега, но крестный остановил:
— Ты чего родне серебро суешь? Вот понадобится ему свой дом ставить, станешь рубить. Никуда не денешься.
Мне оставалось только улыбнуться.
У протоки нас уже ждали.
Олег выдал мне старую рубаху, штаны, просмоленный фартук и сапоги.
На берегу лежал длинный невод. Поплавки были вырезаны из коры амурского бархата, того самого, что показывала мне Саша в тайге. Рядом приготовили грузила, багры, деревянные колотушки, ножи, кадки, бочки и мешки с солью.
Конев встал у лодки и распределил людей:
— Бортеньев, Меренский, в эту лодку полезайте. Громов и Медведовский держат береговой конец. Семен Семенович следит за сетью и корягами. Как заведем дугу, по моей команде выбираем невод.
Лодка пошла поперек протоки. Бортеньев с Меренским налегали на весла, а Семен Семенович постепенно спускал сеть в воду.
Поначалу невод шел легко. Когда лодка описала дугу и вернулась к берегу, Конев крикнул:
— Выбирай!
Мы потянули.
— Разом! Раз! Еще раз!
Невод нехотя пошел к берегу, потом начал тяжелеть. На поверхности замелькали серебряные и красноватые спины. Кета билась, рвалась к глубине, хлестала хвостами по воде.
Мокрая веревка впивалась в ладони. Я уперся сапогами в гальку и тянул вместе со всеми. Сашка Меренский поскользнулся и с размаху сел в воду.
— Ноги шире ставь! — гаркнул Семен Семенович.
— Я и так широко, куда уж больше!
Медведовский нагнулся, и здоровая кета, выскочившая из невода, хлестнула его по щеке. Он отпрянул, выругался и едва не выпустил веревку. Мы хохотнули, но пока было не до смеха, невод вдруг встал намертво.
— Коряга! — крикнул Бортеньев.
Я уже подался к воде, но Конев заорал:
— Стоять! Куда полез? Семен, багор тащи!
Опытный рыбак нащупал зацеп, ослабил сеть и уверенными движениями снял ее с подводного сучка.
— Теперь тяни!
Мы снова взялись разом, и невод пошел.
У самого мелководья вода забурлила. Кета билась одна о другую, серебристые спины мешались с темно-красными боками.
— Не стойте столбами! — закричал Конев. — Пока рыба свежая, под нож!
Казалось, на берег вытащили часть реки. Рыба хлестала хвостами, выпрыгивала на гальку. Бортеньев ухватил крупную кету, прижал к груди, а та изогнулась.
  
— Держи ее, Илюха!
— Сам вижу!
Кета ударила его хвостом по подбородку. Бортеньев сел на землю, но улов не выпустил.