Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

На этот раз нас высадили у торговой пристани. По городу мы шли следом за встретившим нас урядником Матвеевым в гражданской одежде.
Дом стоял в стороне от торговой части, за высоким серым забором. Едва нас провели во двор, знакомый голос распорядился:
— Мешки на стол, оружие рядом. Одежду снять и сдать.
Федюков выглядел так, будто за все эти недели ни разу не покидал своего кабинета.
  
Мы с Семеном переглянулись.
— Прямо здесь? — уточнил Рыжий.
— Можете и во дворе, если желаете удивить прислугу. Вон комната за дверью.
В тесном помещении стояли два табурета. На одном лежала моя прежняя справа, на другом — Семена Бирюкова. Все полученное в учебном лагере мы сложили перед Федюковым: черные рубахи и шаровары, ножи, суконные куртки.
— При вас ничего из лагеря остаться не должно.
Он протянул руку к Семену, и тот выложил бамбуковую палочку.
Федюков нахмурился:
— Это еще что?
— Подарок от мастера-наставника Хопёрца.
— Теперь все?
Федюков повертел палочку в пальцах и вернул Рыжему.
— Все, — ответил я. — Но есть одно пожелание.
— Говори, Громов.
— Одежда, которую нам выдали, черная. Это плохо. Только кажется, будто такой цвет незаметен. Если не действовать в полной темноте, человека видно издалека. Лучше серый или темно-зеленый, но не яркий, а пыльный, землистый. С виду справа выйдет невзрачной, зато для дела подойдет. Не на парад же нам в ней ходить.
Федюков выслушал, не перебивая, и постучал пальцами по столешнице.
— М-да… Удивил ты меня, Громов. Но я услышал. Подумаем, что можно сделать.
Из памяти Добрецова всплыло название цвета: хаки. Только существовало ли оно уже сейчас, я не знал, поэтому объяснил, как сумел.
Дядя ждал нас в кабинете на втором этаже. Увидев, отложил бумаги и улыбнулся.
— Поздравляю. Окончательный отбор вы оба прошли.
Мы с Семеном снова переглянулись.
— Обучение окончено, проверки тоже. С этого часа вы приняты на тайную службу и можете привлекаться к особым поручениям.
Дядя придвинул к себе папку.
— Разумеется, ни в войсковых списках, ни в открытых ведомостях сведений о вашей работе на наше ведомство не будет. Числиться станете помощниками торгово-изыскательских партий. Это ваше постоянное прикрытие.
— Географами, что ли? — спросил Семен.
— Не совсем. Назваться сотрудниками Императорского Русского географического общества нельзя. Настоящего представителя легко проверить телеграфным запросом. По легенде вы служите при частной торгово-изыскательской партии, выполняющей поручения одного из корреспондентов Общества.
— А большая разница?
— Для человека, который надумает вас проверить, огромная. У представителей Общества потребуют удостоверения, служебные письма и подтверждение из Петербурга. Частная партия может нанять рисовальщика, проводника или сборщика образцов. Никого не удивит, что вы расспрашиваете о дорогах, реках, пристанях, населении и торговых путях.
Семен задумался.
— Значит, вроде ученые, но не совсем?
— Вы помощники изыскателей, — терпеливо объяснил дядя. — Андрей будет рисовальщиком и картографом. Ты — проводником, препаратором и сборщиком образцов. Когда потребуется, сможете появляться с картами и полевым снаряжением в Хабаровке, Владивостоке, на Уссури и в других местах Приморской области.
Он постучал пальцем по папке.
— Поручения будут поступать без четких сроков: иной раз через месяц, иной — через полгода. В остальное время живите обычной жизнью в станице. Служите, пашите землю, растите детей. Но будьте готовы сорваться с места по первому зову.
Я вспомнил остальных кандидатов. После итогового задания часть людей выбыла, и никто не объяснил, что их ждет.
— Аркадий Игнатьевич, а что будет с теми, кто провалил последнее задание? По домам отправят?
— Некоторых — да. Кого-то вернут на прежнюю службу, но станут привлекать к отдельным поручениям. Каждому найдется применение. Вполне возможно, еще не раз с ними пересечетесь.
Дядя открыл другую папку.
— Теперь о деле, с которого все началось. Участников нападений на изыскательские партии нашли. Четверых взяли живыми, остальных уничтожили. Инженеры вернулись на маршруты. Их по-прежнему сопровождают казаки, а в тайге действуют наши отдельные группы.
Он перевернул лист.
— Захваченные «Ли-Метфорды» передали нашим группам. Несколько винтовок оставили для обучения следующих команд.
Из ящика стола дядя достал два небольших свертка. Монеты звякнули о дерево.
Я развязал тесемку. Внутри лежали серебряные рубли и несколько бумажных кредитных билетов.
— Тридцать рублей каждому. Содержание за месяц вперед.
— Тридцать? — переспросил Семен. — Неужто теперь постоянно?
— Пока числитесь пригодными. Дорожные расходы и жилье во время задания оплачиваются отдельно. Траты на одежду, транспорт, снаряжение и подкуп нужных людей возместят после отчета, в разумных пределах. За особо опасное поручение могут назначить дополнительную выплату. Но это не награда и не деньги на гульбу. Содержание идет за то, что вы обязаны явиться в любой день по первому требованию.
— Дядя, а как быть со станичным начальством? Ежели придет вызов, придется покидать службу. Я пока числюсь в учебной команде, а Семена должны записать в Уссурийское войско, как положено. Там свои распорядки и обязанности.
— Об этом не беспокойтесь. Поначалу вызовы станут оформлять так, чтобы станичное начальство не могло противиться вашей отлучке. Дальше поглядим. Возможно, самого атамана частично посвятим, насколько это дозволено.
Потом мы отправились в военную канцелярию. Почти целый час двое писарей перекладывали бумаги, а пожилой чиновник мудрил с печатями.
Наконец мне вручили свидетельство: с казака Андрея Васильевича Громова подозрения сняты, дознание прекращено, права восстановлены, ведомство ко мне претензий не имеет.
С этой бумагой мы отправились на склад.
Кладовщик Мухин долго изучал опись, потом еще дольше разглядывал меня. Наконец вынес Лебель, Кропачек, тесак и ранец — все мои трофеи с «Метеора».
Отдельно лежал опечатанный сверток.
— Револьвер Шамело-Дельвиня, — пояснил Мухин.
Я проверил печать и убрал сверток в ранец. Надо будет вернуть оружие Албазову.
Винтовки сохранили хорошо: вычистили и смазали. Я разобрал затвор Лебеля, осмотрел канал ствола и нарезы, затем собрал обратно. То же проделал с Кропачеком.
До обеда оставалось время, и следующей остановкой стал чиновник окружного суда, исполнявший нотариальные обязанности. Дядя привел меня туда, чтобы наконец оформить бумаги на курень в Червленой.
Кабинет был заставлен шкафами. На стене висел портрет государя, под ним тикали часы с кукушкой. Чиновник перелистал привезенные бумаги и принялся объяснять то, что я отчасти уже знал.
Сначала доверенному человеку предстояло оформить мои наследственные права. Доверенность составили на Павла Сергеевича Вороновича, человека дяди в Екатеринодаре. Он получал право вступить от моего имени в наследство, составить опись, продать курень и постройки, распорядиться личным имуществом, уплатить долги и сборы, а оставшиеся деньги перевести в Хабаровку или Козловское окружное правление.
Чиновник подвинул ко мне лист.
— Подпись здесь поставь.
Я взял перо, и перед глазами словно возник наш баз. Не такой, каким я видел его в последний раз, когда мы с батей уезжали, а прежний, еще при живой матушке. Она развешивала белье. Отец сидел на широкой скамье и чинил сбрую. На столе у стряпки подходило тесто, в печи потрескивали дрова, варилась саломаха. Я, босой семилетний мальчишка, носился по двору и не ведал ни о Сагалло, ни об Уссури, ни о мире за границами родной станицы.
  
Рука замерла. Подписью я будто навсегда прощался с прошлым.
— Дом остается домом, пока в нем живет семья, — тихо произнес дядя. — Твоей семьи там больше нет. Но будет здесь, Андрей. Непременно будет.
Я подписал доверенность. Чиновник присыпал чернила песком, стряхнул его и приложил печать.