Маньяки (ЛП)

Три.
Два.
Один.
Роман врывается первым, высоко подняв пистолет, готовый устранить любую угрозу на нашем пути, когда я проскальзываю под его рукой в комнату.
Перед нами стоит женщина с поднятыми руками и слезами, текущими по ее лицу. Младенец плачет в углу, а две дочери Филиппа забились в самый дальний угол, держась друг за друга и тихо плача, совершенно перепуганные.
Я сразу узнаю женщину, которая помогла мне вырваться из лап Джованни, которая сказала мне бежать и никогда не оглядываться. Она знала, что в какой-то момент я приду за ребенком, но я не ожидала застать ее в таком состоянии, когда ее жизнь проносится перед глазами, а бомба, прикрепленная к ее груди, медленно отсчитывает время.
Четыре минуты и тридцать шесть секунд.
Тридцать пять.
Тридцать четыре.
— Мэй, — выдыхает Роман, глядя на женщину перед собой, женщину, которая молча заботилась о парнях, такую же пленницу этого замка, как и они, несмотря на ее возможность приходить и уходить.
— Просто уходите, — умоляет она, и слезы текут по ее лицу. — Забирайте детей и уходите. Здесь для меня ничего не осталось. Если ты попытаешься отключить ее, таймер остановится, и мы все погибнем. Ты должен забрать детей, Роман.
— Мэй, — повторяет он, качая головой. Оставить ее умирать — это не то, на что он способен.
— Роман ДеАнджелис, — огрызается она. — Не смей сейчас проявлять мягкость ко мне. Ты нужен этим детям. Уведи их отсюда. Сделай это сейчас.
— Шейн, — требует Роман, остальные его приказы не нужно произносить вслух. Мое сердце колотится от страха, даже простое прикосновение к ней может привести к взрыву. Я не могу так рисковать. Я должна забрать их и уйти, и как бы сильно это меня ни убивало, я собираюсь выйти за эту дверь с этими детьми на руках и не оглядываться назад.
Я подбегаю к кроватке в углу комнаты и наклоняюсь к кричащему ребенку, баюкая его на руках.
— В шкафу есть дорожная сумка, — инструктирует Мэй. — Возьми ее.
Я делаю, как мне сказали, и смотрю на таймер.
Четыре минуты и три секунды.
Черт. Мне все еще нужно вывести их из дома и подальше, чтобы бомба не задела их.
Хватаю детскую дорожную сумку, вешаю ее на плечо и бросаю взгляд через комнату на двух девочек.
— Мне нужно, чтобы вы обе очень медленно подошли ко мне, — говорю я им, встречая их полные ужаса взгляды, в то время как Роман продолжает умело разглядывать бомбу, которая может разнести нас всех на куски.
Три минуты и сорок восемь секунд.
Девочки кивают, хватая друг друга за руки, когда начинают идти ко мне, на цыпочках пересекая комнату, как будто боятся даже дышать, и, черт возьми, я думаю, что так оно и есть. Черт, да я тоже. Ребенок визжит у меня на руках, вероятно, ему давно пора спать или есть. Черт, может, ему просто нужно посрать, но сейчас я не могу с этим разбираться.
Девочки благополучно добираются до меня, и я, неловко держа ребенка, направляюсь к двери.
— Пошли, — говорю я Роману, ненавидя то, что он стоит как статуя, наблюдая, как таймер медленно отсчитывает время. — РОМАН, — требую я.
Он не двигается, и Мэй качает головой.
— Не будь дураком, Роман ДеАнджелис. Убирайся отсюда, пока еще можешь.
Он не двигается с места, и слезы наворачиваются на мои глаза, когда я отпускаю руку маленькой девочки и хватаю Романа за подбородок.
— Прекрати это, Роман. Эта бомба взорвется в ту же секунду, как ты к ней прикоснешься. Ты, блядь, не бросишь меня вот так, слышишь меня? Ты не можешь спасти всех, но этих детей? Ты, блядь, можешь спасти их. Я не смогу увести их отсюда достаточно далеко в одиночку. — Слезы текут по моему лицу, пока я наблюдаю за моментом, когда его осеняет осознание, и его сердце вырывается прямо из груди, разбиваясь на миллион осколков на полу передо мной. — Я не могу сделать это без тебя, Роман. Пожалуйста, мы должны идти.
Взгляд Романа падает на ребенка у меня на руках, прежде чем вернуться ко времени.
Три минуты и двенадцать секунд.
Опустошение выплескивается из него, когда он встречает полный боли взгляд Мэй.
 
— Прости, — выдыхает он прерывающимся голосом, хватая за локоть маленькую девочку, стоящую рядом с ним, и медленно начинает пятиться из комнаты.
Мэй сжимает губы в тонкую линию и кивает.
— Все в порядке, Роман. Я всегда знала, что у тебя самое большое сердце из них всех. Я не держу на тебя зла. Я не сержусь на тебя, но тебе нужно уйти, и уйти сейчас.
Роман кивает, и, сделав последний шаг, мы пересекаем порог спальни, и Роман поворачивается ко мне с паникой в глазах.
— Убираемся отсюда к чертовой матери.
Мы бежим, грохоча по коридору, Роман хватает обеих девочек, младшую на руки, в то время как старшая сестра спотыкается, пытаясь не отставать от нас, но Роман не позволяет ей упасть.
— МИК, — орет Роман. — ПРИКАЗ ОБ ЭВАКУАЦИИ. СЕЙЧАС ЖЕ! УВОДИ ИХ ОТСЮДА. У НАС БОЕВАЯ БОМБА, И ОНА ВЗОРВЕТСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ.
— Готово, — отвечает Мик, я слышу его голос у себя в ухе, и то же самое сообщение передается каждому солдату в нашей команде. — ПРЕРВИТЕ МИССИЮ. БОЕВАЯ БОМБА. Я ПОВТОРЯЮ. ПРЕРВИТЕ МИССИЮ. УБИРАЙТЕСЬ И СПАСАЙТЕСЬ САМИ.
Я крепко прижимаю ребенка к груди, когда мы спускаемся по лестнице. Я пытаюсь уберечь его от толчков, не уверенная, насколько дети хрупкие. Он продолжает плакать, и, черт возьми, если бы я могла, я бы тоже кричала во всю глотку, но с этим придется подождать, пока мы не выберемся отсюда в безопасный окружающий лес.
Мы несемся вниз по лестнице, и пока солдаты спасают свои жизни, выбегая из дверей и проламывая себе путь наружу через окна, только двое долбоебов бегут в противоположном направлении, и их глаза широко раскрыты, когда они ищут нас.
Леви ждет у подножия лестницы, подхватывая старшую сестру, а Маркус приобнимает меня, стаскивая сумку с плеча и облегчая мой груз, пока мы бежим к лестнице. Я понятия не имею, сколько времени у нас в запасе, но скорее всего много. Мы преодолели восемь лестничных пролетов и квартал по улице за две минуты, так что наверняка сможем сделать это еще раз с тремя детьми.
Блядь.
Мы вырываемся в холодную ночь, и тела усеивают каждый дюйм травы, кровь течет по дорожке и пачкает ухоженный газон, но я не задерживаюсь, чтобы проверить, сколько там тел наших солдат. Мы можем подсчитать численность, когда вернемся в резиденцию Моретти, при условии, что нам удастся вернуться.
Мои тяжелые ботинки шлепают по твердой земле, и я вздрагиваю, понимая, что мы должны уйти тем же путем, каким пришли. Мы не сможем перелезть через высокие ворота с детьми. Нам пришлось бы физически обойти их, а это заняло бы слишком много времени. Мы должны рискнуть пройти через сторожевую будку, чтобы вернуться к густым кустам.
Черт. Черт. Черт.
Я заставляю себя двигаться быстрее, слишком хорошо осознавая, что у меня на руках кричит ребенок. Мгновение спустя мы добираемся до будки охраны, и на то, чтобы пройти через нее и перешагнуть через трупы, уходят драгоценные секунды, которых у нас нет. Оказываясь за воротами, я чувствую сладкий запах свободы, и мы бежим так быстро, как только можем, а остальные солдаты уже углубились в безопасность густого леса.
Впереди маячат деревья, и мне кажется, что на каждый шаг у меня уходит целая жизнь и…
БУМ!
Я отрываюсь от земли, и лечу по воздуху, когда неистовый жар ударяет мне в спину. Земля стремительно приближается, когда руки обхватывают мое тело, прижимая меня к себе, и так же быстро, как все это произошло, я падаю на землю, но лишь бедром ударяюсь о твердую почву, поскольку большая часть моего тела защищена Маркусом.
Грохот эхом отдается в моих ушах, и голова кружится, когда чьи-то руки начинают тянуть меня к себе.
— ШЕЙН, — кричит Маркус, тряся меня. — С ребенком все в порядке? ШЕЙН. БЛЯДЬ.
Черт. Ребенок.
Я вырываюсь из крепкой хватки Маркуса, и опускаю взгляд к ребенку у меня на руках. Он молчит, и мое сердце колотится от ужаса. Он не замолкал с той секунды, как мы ворвались в ту комнату. Мои руки не запачканы, так что я не думаю, что он ударился о землю, но его точно могло тряхнуть от удара при нашем падении.