Маньяки (ЛП)

В большом фойе раздается медленный хлопок, и мы оба оборачиваемся, чтобы увидеть Джию, стоящую на нижней ступеньке парадной лестницы, и Зика рядом с ней. Меня охватывает чувство облегчения. Я не была уверена, что Зик выжил после ранения в грудь, но, по-моему, он выглядит более чем в порядке. Возможно, на нем был какой-то пуленепробиваемый жилет, а может, ранение в грудь было не таким страшным, как я думала.
— Впечатляет, — говорит Джиа, ее взгляд безразлично скользит по Леви, прежде чем упасть на меня и медленно начать двигаться к нам.
Леви заслоняет меня, он оттесняет меня своим плечом за себя в слабой попытке защитить меня от женщины, которая хочет насадить мою голову на кол.
— Тебе не хватает подготовки, — говорит Джиа. — Ты должна была справиться с теми охранниками вдвое быстрее. Я разочарована, но, полагаю, немного поздновато давать советы по тренировкам, потому что ты не проживешь достаточно долго, чтобы это имело значение. Ты никогда не окажешься на моем месте, никогда не будешь достаточно хороша для этого. Какая шутка. — Она вздыхает, ступая на нижнюю ступеньку и подходя еще ближе, ее каблуки стучат по дорогому белому мрамору. — Знаешь, на мгновение я подумала о том, чтобы позволить тебе остаться здесь, стать моей наследницей и возглавить мою империю, но мне не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько ты слаба. У тебя никогда не было того, что нужно, чтобы подняться, и никогда не будет.
Я опускаю руку на спину Леви, проводя по его коже, пока мои пальцы не упираются в пояс его низких брюк, прижимая его к себе.
Джиа продолжает двигаться к нам, ее взгляд снова падает на Зика.
— Покончи с ДеАнджелисом, — говорит она. — Я сама хочу покончить со своей дочерью.
Меня охватывает паника, и я качаю головой, мне нужно больше времени.
— В чем был смысл?
— Какой смысл? — выпаливает она в ответ, а Зик неловко останавливается, неуверенный, стоит ли ему продолжать.
— В чем смысл отправлять меня жить к моему отцу, — говорю я. — Тратить годы на финансирование того, что, по твоему мнению, было хорошей жизнью для меня. Почему бы просто не прервать беременность, если ты не хотела наследницу?
По ее лицу медленно расползается улыбка, и от вспышки жалости у меня сводит живот. Я точно знаю, что она собирается сказать, еще до того, как слова слетают с ее губ.
— Ты поверила всему этому? После всего, что ты узнала за последние несколько недель, ты собираешься стоять передо мной и задавать такие глупые вопросы? — Она смеется про себя. — О Боже, это почти комично — представить, что такой глупый ребенок попытается править моей империей. Если хочешь знать, это Максвелл так сильно хотел тебя. Для меня это никогда не имело значения, и он обещал, что я никогда больше не увижу вас двоих. Но твой отец был как дерьмо на подошве моего ботинка, сколько бы ты его ни оттирал, запах все равно возвращается. Он использовал тебя как разменную монету в течение двадцати двух лет. Если я не заплачу — это сделает Джованни.
Не буду врать — это задело. Но она права, мне нужно было верить, что она хотела для меня лучшей жизни. У меня было такое дерьмовое детство, что я цеплялся за идею, что все должно было быть лучше, что мне не суждено было так страдать.
Я должна была знать лучше. Я никогда не была чем-то большим, чем просто пешкой или платежным чеком для тех, кто должен был любить и защищать меня.
Прежде чем Джиа успевает продолжить разговор, в большое фойе справа от меня врывается Роман, вошедший через боковой вход. Его взгляд скользит по моему телу и падает на Леви, и хотя его лицо остается непроницаемой маской, скрывающей его эмоции, я чувствую, как его охватывает облегчение.
Роман останавливается справа от меня, оставляя, между нами, несколько футов, что дает Джии две отдельные цели, а не одну большую, и я наблюдаю за тем, как Джиа наблюдает за нами. Ее взгляд мечется из стороны в сторону, пытаясь придумать, как обыграть нас теперь, когда ее шансы на выживание начинают стремительно падать. Она может послать Зика, но он никак не сможет расправиться с одним из братьев до того, как другой сделает из нее посмешище.
 
— Решения, решения, — поддразниваю я, зная, что мяч на нашей площадке.
Ее челюсть сжимается, и как раз в тот момент, когда она собирается выплюнуть то, что, как я предполагаю, является очередным дерьмовым оскорблением, слева раздается бархатистый голос.
— Извините, я опоздал на вечеринку, — размышляет Маркус, заставляя мои губы растянуться в широкой улыбке. Он выходит в фойе, вертя нож в пальцах, и от лезвия отражается свет люстры прямо над Джией.
Его острый взгляд останавливается на мне.
— Шейн, — говорит он, его глаза темнеют и посылают мне чертовски неприятное напоминание о том, что я нахожусь на вершине его дерьмового списка. — Тебе чертовски повезло, что ты находишься в другом конце комнаты и что все это кровопролитие подействовало на меня крайне успокаивающе, потому что я чертовски зол на тебя, детка.
Я сжимаю челюсти.
— Серьезно? Ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас?
Маркус останавливается прямо напротив Романа, и мы вчетвером образуем полукруг вокруг Джии, а он не говорит больше ни слова, просто сосредотачивается на текущем вопросе.
Джиа выглядит взволнованной, и так и должно быть. Ее охрана мертва, и мы окружили ее.
У нее остался последний спасательный круг, и, повернувшись к Зику и кивнув, она слишком быстро понимает, что у нее нет даже этого. Зик молча отходит от нее и направляется к парадной лестнице, завершая круг.
Она в ужасе смотрит на него.
— Что, блядь, все это значит? — кипит она. — Что ты делаешь?
Его губы растягиваются в кривой ухмылке, и он кивает в знак приветствия.
— Приятно познакомиться, — говорит он. — Меня зовут агент Байрон Дэвидсон, ФБР, но не стесняйся называть меня лучшим трахальщиком в своей жизни. Я знаю, как сильно ты любишь, когда тебя трахают.
— Вот дерьмо, — смеюсь я, возвращая ее внимание к себе. — Держу пари, ты не ожидала, что твой день закончится вот так, когда ты проснулась этим утром.
Глаза Джии вспыхивают, и точно так же, как три дня назад, стоя на ухоженной лужайке перед обугленными руинами дома Романа, она теряет контроль.
— ТЫ, — выплевывает она, ее рука опускается к бедру и сжимает пистолет. Она выхватывает его из кобуры и целится в меня. — Попрощайся, сучка. Ты никогда не получишь того, что принадлежит мне.
Ее рука вздрагивает, палец нажимает на курок в тот самый момент, когда я падаю на пол. Пуля пролетает над моей головой, в тот ж момент как рука Маркуса взмывает с силой, на которую не должен быть способен ни один мужчина, и нож вылетает из его пальцев с совершенным мастерством и точностью.
Пуля пробивает тяжелую входную дверь еще до того, как громкий ХЛОПОК эхом разносится по просторному фойе, и в тот же самый момент кончик ножа Маркуса проходит прямо через ее спину, перерезая спинной мозг.
Глаза Джии расширяются от шока, прежде чем она медленно падает на колени, едва держась на ногах. Тишина заполняет комнату — этот момент меняет всю гребаную игру.
Мое сердце бешено колотится в груди, когда Леви протягивает мне руку и поднимает на ноги. Глаза Джии не отрываются от моих, и я вижу в ее злобном взгляде, что она действительно думала, что переживет это. Я иду вперед, не зная, что сказать ей в этот последний миг, но, сделав последний шаг и оказавшись прямо перед ней, понимаю, что мне нечего сказать. Она была просто чудовищем без сердца и с черной, гниющей душой.
— Мы еще увидимся, — напоминаю я ей. — В один прекрасный день я присоединюсь к тебе в аду, и мне понравится смотреть, как ты горишь, но не так сильно, как мне понравится сжигать твою империю дотла.
И с этими словами я понимаю руку, и нажимаю на спусковой крючок в последний раз. Отступая назад, я смотрю, как тяжелая люстра падает с высокого потолка. Осколки толстого стекла глубоко вонзаются в ее кожу, обрывая ее жизнь и рассыпаясь каскадом по фойе, как волна мерцающих бриллиантов.