Падение Левиафана (СИ)

Эффект был поистине ужасающим, кинематографичным в своей жестокости. Передние ряды сипахов просто перестали существовать. Людей и лошадей рвало на куски, отбрасывало назад, сминая тех, кто скакал следом. Кровь брызнула веером, окропляя сухую траву. Лошади, бьющиеся в агонии с распоротыми животами, давили своих же всадников. Гордость османской армии превратилась в кровавое месиво всего за одно мгновение.
  
Пока турки пребывали в шоке от этого невиданного оружия, тренированные расчеты Орлова, не теряя ни секунды, уже загоняли в стволы новые заряды. Тачанки были готовы ко второму, столь же смертоносному залпу. А в штабе, забыв про субординацию и боль, фельдфебель Гаврилов восхищенно ударил кулаком по столу, видя, как эта гениальная тактика ломает хребет врагу.
— Сдержаннее, Гаврилов, — усмехнулся на это Матюшкин.
Но фельдмаршал не отрывался, смотрел, как кровавый туман, взбитый первым залпом орловских тачанок, еще висел над перепаханной степью, когда тишину, наступившую после оглушительного грохота, разорвал истошный, многоголосый вопль. То кричала не только искалеченная турецкая конница. То выла от ужаса турецкая пехота.
Сквозь просветы в пороховом дыму османские аскеры, только-только начавшие выстраиваться для атаки, увидели немыслимое. Их непобедимые сипахи, гордость султана, были стерты в кровавую пыль кучкой плюющихся огнем телег. Страх — липкий, первобытный, парализующий — пополз по турецким рядам, ломая строй, заставляя задние шеренги инстинктивно пятиться.
На командном пункте Матюшкин резко, хищно сложил подзорную трубу. Медное коленце лязгнуло, как затвор гигантского механизма. Фельдмаршал поймал тот самый, мимолетный, эфемерный миг, когда дух врага надломлен, когда чаша весов замирает перед тем, как рухнуть вниз.
Но к сипахам пребывало подкрепление. Все конные турок пришли в движение. Но главная конная схватка готовилась разразиться на севере от турецкого лагеря. Стороны начали выдвижение друг к другу.
  
Глава 20
 
Перекоп.
7 августа 1726 года.
— Бабах! Бах! Бах!
Серия чудовищных ударов разорвала барабанные перепонки, наотмашь перебивая любые другие звуки поля боя — даже надрывные, отчаянные крики раненых людей, которых сейчас, в приступе слепого животного ужаса, тяжелыми коваными сапогами топтали насмерть свои же сослуживцы.
Там, не менее чем в двух верстах от передовой турецкой линии обороны, плотно выстроенной прямо напротив позиций Донской группировки войск, с апокалиптическим ревом взорвалось что-то колоссально важное. То, к чему подбирались долго, что сами же и создавали, те, кто потом взорвал.
Догадаться было несложно: в первую очередь на воздух взлетел османский главный пороховой склад. Турки были вынуждены тут иметь большой склад. Чем длиннее была логистика, тем опаснее… Русские стрелки выбивали грузчиков, носильщиков, которым приходилось пробираться между траншеями и часто выходить на открытое место.
И сейчас взорвалось… А за этим грандиозным, исполинским объектом, частью глубоко вкопанным в каменистую землю для надежности, а частью массивными сводами выступающим наружу, тянулась инфраструктура, занимающая площадь, как бы не в десять раз превосходящую огромный, раскидистый шатер самого султана.
Матюшкин немигающим взглядом смотрел в ту сторону, щурясь от нестерпимого яркого света, но никак не мог окончательно определиться, что же именно там вдруг загорелось. А скорее всего, полыхнуло сразу многое, порождая неостановимую цепную реакцию огня и смерти. Склад все же казался куда как меньше, чем сейчас огня и какова мощность каскада взрывов.
Из-за гиперактивной, безжалостной деятельности наших диверсионных отрядов, режущих тылы, туркам всё больше и всё чаще приходилось сжимать свои припасы в единые, хорошо охраняемые кулаки.
И действительно, до этого конкретного мега-склада долгое время просто добраться не могли. Он находился буквально внутри огромного, многотысячного скопления вражеских войск, плотно окружённый тяжелой артиллерией со всех флангов.
Там действовал особый, параноидальный режим охраны, где любого незнакомого человека, даже если он ни по каким своим антропологическим данным не был похож на русского диверсанта, всё равно ни за что бы не пропустили за периметр без десятка проверок. Но сейчас периметр перестал существовать. Благодаря агентурной работы и предательства в стане самих турок… Иначе было крайне рискованно и без реальных шансов на успех, пытаться сделать то, что прямо сейчас сделано.
— Благодарю за службу, — хрипло, с нажимом произнес Матюшкин, не поворачивая головы, обращаясь к находящемуся в его свите главному комиссару Донской армии.
— Служу Престолу и Отечеству! — звонко, в строгом соответствии с жесткими правилами нового устава, отчеканил в ответ главный организатор и архитектор всех диверсионных действий армии, чьи люди, пусть и чужими руками, только что сотворили это рукотворное землетрясение.
Между тем Матюшкин прильнул к оптике подзорной трубы, до хруста впиваясь пальцами в латунный корпус, и попытался детально рассмотреть последствия этого грандиозного удара. Удара такой сокрушительной мощи, от которого наверняка все те, кто находился даже в метрах двухстах-трехстах от самого эпицентра, не могли не получить тяжелейшую, выворачивающую внутренности контузию.
Черный, маслянистый дым и поднятое взрывом плотное песчаное облако постепенно развеивались набегающим ветром, демонстрируя сквозь линзы голландской зрительной трубы воистину ужасающую картину. Действительно, рядом с бывшим складом зияла не просто развороченная, спекшаяся в стекло земля. Там не просто лежали искореженные тела турецких бойцов.
Раскуроченными, переломанными пополам, словно гнилые спички, и разлетевшимися в разные стороны оказались даже тяжелые артиллерийские орудия, которые еще минуту назад грозно стояли неподалеку в охранении. Металл гнулся и ломался, чего уж о хрупких людях говорить.
Вторичные взрывы всё ещё продолжали гулко звучать с той стороны, дрожью отдаваясь в подошвах сапог. Ревущее пламя достигало в высоту, казалось, не менее полусотни метров, жадно лижа нависшие тучи. В турецких рядах началась паника — дикая, первобытная паника, которая была не просто видна невооруженным взглядом, она скорее физически ощущалась кожей, повиснув в раскаленном воздухе.
— Петровскую атаку… — Матюшкин хотел сказать это твердым, абсолютно спокойным командирским голосом, но адреналин взял свое: получилось, что он произнес эти слова подрагивающими от запредельного напряжения губами.
Он на секунду попытался поймать себя на мысли: видел ли он когда-нибудь в своей жизни что-то похожее? Такое страшное, настолько всеобъемлющее, когда вокруг эпицентра взрыва на целую пол-версту казалось, что не осталось ни одного живого, дышащего человека.
Хотя, холодный разум подсказывал, что это всё же было преувеличением. Но картечь — осколки камня, металла и дерева, — которая смертоносным веером разлеталась со складов, подбрасываемая чудовищными, рвущими землю взрывами десятков пороховых бочек, действительно пролетала и пятьсот метров, и даже больше. Этот стальной дождь сек всё на своем пути, безжалостно поражая вокруг плотные скопления дезориентированных турок. Мысленно фельдмаршал резко встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, силой воли приводя мысли в холодный, расчетливый порядок.
— Приказ отдали на Петровскую атаку⁈ — теперь уже отчетливо, хлестко и максимально решительно спросил он, не терпя возражений.
  
— Так точно, ваше высокое превосходительство! — немедленно, четко по новому уставу гаркнули ему в ответ. — Какими силами?
— Хватит в игры играть. Действуйте сообразно генеральному плану сражения! — гаркнул Михаил Афанасьевич Матюшкин, троюродный, но все же брат царя. И ни у кого желания поспорить не появилось.
Петровская атака… Так назвали эту дерзкую, кровавую тактику, при которой пехотные линии дают единый слаженный залп, в упор ослепляя врага свинцом, и тут же, не теряя ни секунды, переходят в яростную штыковую атаку. А может, и не линии — атаковали побатальонно, плотными, сомкнутыми рядами, что являлось еще большим тактическим новаторством на этом театре боевых действий.