Падение Левиафана (СИ)

Гаврилов, почти не дыша, завороженно наблюдал за тем, как бьется механическое сердце огромной махины под названием «Русская армия». Штабные офицеры не суетились — они работали с пугающей, выверенной точностью. Много смотрели, много чертили.
А рисовать Гаврилов любил страстно. Грамоте он выучился исключительно из-за тяги к выведению контуров букв. И когда в его мозолистых руках случайно осел драгоценный огрызок штабного карандаша, он стал для сержанта величайшим сокровищем. Гаврилов жадно искал любой клочок бумаги, а когда ее не было — слюнявил грифель и торопливо рисовал диспозиции прямо на загрубевшей коже собственных рук, чтобы потом стереть, впитывая тактику через поры.
  
— Линия построена! Враг также изготовился! — сухо, как выстрелы, летели доклады. — Расстояние треть версты. Можно достать штуцерами.
Матюшкин хладнокровно вглядывался в оптику зрительной трубы. Он слышал всё, каждую реплику офицеров со всех направлений, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Решение созрело. Еще чуть времени… ведь всему свое дело. И что хорошо через десять минут, убийственно прямо сейчас.
— Полки выдвигаются. Делают ровно сто шагов вперед, разворачиваются и быстрым маршем отходят, — голос фельдмаршала резал воздух, как сталь. — Как только наша пехота уходит с вектора обстрела — немедленно накрыть выявленные артиллерийские позиции противника тяжелыми воздушными бомбами! Полевым орудиям быть наготове. Если вражеские сипахи бросятся вдогонку — бить картечью и рвать их в клочья. К шахматному каре изготовиться.
Матюшкин оторвался от окуляра и медленно, тяжело обвел штабных грозным взглядом. Те, кто знал этого генерала еще пару лет назад, внутренне содрогнулись. Откуда взялась эта гранитная, подавляющая стать, этот тигриный взгляд? Куда исчезла былая осторожность, не дававшая ему вырваться из тени более прославленных полководцев? Сейчас перед ними стоял хищник, почувствовавший вкус крови.
— Другие мнения есть? — бросил фельдмаршал, еще раз прокручивая в уме смертоносный алгоритм.
Удивительно, но у изломанного сержанта Гаврилова мнение было. Иное, выстраданное там, в кровавой грязи окопов.
— Пехота не успеет втянуться в оставленные проходы между укреплениями… Раздавят друг друга… — едва слышно, одними губами пробормотал он себе под нос.
Стоявший в шаге от стола лощеный штабной полковник с золотым шитьем на воротнике уловил этот шепот. Он чуть нахмурил холеные брови, на секунду задумался, а затем, сделав решительный шаг вперед, гаркнул на весь командный пункт:
— Господин командующий! Если наша артиллерия не успеет подавить все позиции турецких пушек, они ударят по отступающим! Возникнет толчея у узких проходов, оставленных для отхода. Предлагаю встретить контратаку сипахов малыми пехотными каре! Отходить организованно, ощетинившись штыками, как это отрабатывали полки на учениях!
Гаврилов побледнел. Внутри всё сжалось от жгучей, кислой обиды. Это была его мысль! Это он, нюхавший порох на передовой, знал, как быстро бегают турки и как страшно, когда за твоей спиной дышит смерть, готовая втоптать разрозненную толпу в землю. А этот штабной щеголь просто украл его опыт!
— Вы правы, полковник. Утверждаю, — коротко кивнул Матюшкин, принимая поправку.
Гаврилов стиснул зубы так, что скрипнула челюсть. Жестокий урок. Даже здесь, на пороге смерти, где, казалось бы, все должны стать братьями, всегда найдется стервятник, готовый выслужиться за твой счет. Нельзя зевать. Нельзя быть просто зрителем.
Тем временем штаб продолжал работать. Прилетел запыленный вестовой с новыми донесениями от Перекопа. Матюшкин посмотрел на часы. Полчаса. Максимум час — и начнется новый, необратимый виток бойни. Рубикон будет пройден, даже если турки поймут всю губительность своих штурмовых действий.
А внизу, в долине, разворачивалась пугающе красивая картина. Словно на императорском смотре, чеканя шаг, русские батальоны двинулись вперед. Идеально ровные линии, сверкающий лес штыков, барабанный бой.
В ответ на этот парад смерти турки начали торопливо сбрасывать маскировочные сети со своих искусно спрятанных батарей. Черные жерла десятков пушек уставились на наступающих. Но и русские канониры не спали — они лихорадочно крутили подъемные винты мортир и гаубиц, ловя в прицелы суетящихся вражеских пушкарей. Здесь, при стрельбе новыми фугасными бомбами, мастерство наводчика отходило на второй план.
Теперь всё решало качество пороха, надежность фитиля и смертоносная сила чугунной оболочки. Сработает ли таймер? Разорвется ли смерть над головами врагов?
Нервы натянулись до предела. Воздух в штабе сгустился, стал тяжелым, предгрозовым.
— Чего медлят? — выдохнул кто-то из офицеров, не отрываясь от бинокля. — Открывать огонь, или они уже по нам первыми ударят⁈
Воздух над полем боя звенел от чудовищного напряжения. Русские пехотные полки шли вперед ровным, гипнотическим шагом, подставляя себя, словно живую приманку. Идея была безумно рискованной, но выверенной: обнаружить себя и заставить врага дать первый, демаскирующий залп.
Османы не верили своим глазам, да и не могли поверить: им и в голову не приходило, что в полевом сражении русы применят тяжелую осадную артиллерию и громоздкие мортиры. Искусство маскировки имперцы усвоили превосходно — причем учителями стали сами же турки, не раз пускавшие кровь русским войскам из невидимых, зарытых в землю батарей.
И теперь этот кровавый урок возвращался сторицей.
С шипением, разрезая густой от гари воздух, в небо взмыли десятки русских воздушных бомб. Небосвод расцвело страшными огненными вспышками. Смертоносная начинка — чугунные осколки, картечь и целые облака шрапнели — дождем обрушилась на турецкие позиции. Их было так много, что в полете тяжелые шары со звоном бились друг о друга, прежде чем с хрустом впиться в живую плоть, разрывая пушкарей на куски прямо у их орудий.
Но не эти взрывы были важнее…
— БА-БАХ! — Чудовищный по силе грохот распорол барабанные перепонки. Степная твердь под ногами ходуном заходила, словно под ней проснулся вулкан. В небо, закручиваясь в адский черно-багровый гриб, взметнулся столб огня.
— Господа, мы попали в полевой склад турок! — хищно, обнажая зубы в улыбке, произнес Матюшкин, не отрываясь от зрительной трубы.
— Еще бы и армейский склад… до него никак не доберемся, — с укором сказал один из офицеров.
Представитель Комиссариата сжал кулаки, но не ответил. Хотя все понимали, в какую сторону полетел «плевок». Но диверсанты еще работали… тут нельзя спешить и ставить жесткие временные ограничения.
Впрочем, несколько турецких орудий, чудом уцелевших в этом аду, огрызнулись. А потом еще… Оборона турок оживала, пока что серьезных потерь не было, но вражеским офицерам стоило бы задуматься.
Со зловещим свистом ударила французская картечь, выкосив в русских шеренгах человек двадцать. Но этот кровавый мазок уже не мог изменить картину грандиозного полотна. Русские офицеры, нервно оглядываясь назад в ожидании приказа на отход, уже сжимали эфесы шпаг, готовые скомандовать переход на бег. Они жаждали ворваться на позиции вражеской артиллерии и на штыках добить жалкие остатки турецких «топчу».
Но тут земля задрожала в новом, дробном ритме. Из-за дымовой завесы, подобно демонам из преисподней, вырвалась турецкая тяжелая конница. В этой механизированной бойне кавалерии уже почти не оставалось места, но командующий перекопской конницей, амбициозный Никий Рустам, жаждал славы и бросил своих сипахов в атаку. Они брали русские линии в клещи, заходя сразу с двух флангов.
  
Хотя, приведя сюда тяжелых конных, Рустам отправился на другой участок сражения. Стремление этого командира быть везде оказалось чреватым оказаться нигде. А «детятко» — кавалерия под его командованием — оказывалось без опеки.
Рывок турецких алга был безумно стремительным. Если бы не изнурительные, до кровавых мозолей, тренировки, этот маневр стал бы фатальным для пяти русских полков, вытянутых в две линии. Но стальная машина сработала безупречно. По гортанным командам офицеров, прямо на ходу, батальоны стали ломаться, перетекая в ощетинившиеся штыками прямоугольники — каре. Они строились в шахматном порядке: пока один квадрат монолитно стоял на месте, готовый встретить конницу огнем, второй отходил за его спину и чуть в сторону.