Падение Левиафана (СИ)
Лейтенант флота Дмитрий Овцын, со своей стороны, уже неплохо освоил певучие гавайские диалекты, но тоже упорно молчал. Он дал себе слово: он заговорит с ней о главном лишь тогда, когда сможет без запинки передать всю ту бурю, что разрывает его сердце. Когда у него будет достаточно нужных слов, а может — он даже напишет для нее пронзительные стихи на ее родном языке. Чтобы она, услышав тембр его голоса, раз и навсегда поняла, как отчаянно и беззаветно русский офицер полюбил дочь вождя.
Но эта иллюзия покоя на краю света длилась недолго.
— Ваше благородие! Где командир⁈ — хриплый, срывающийся крик разорвал тропическую идиллию.
В форт, тяжело грохая сапогами, сбивая дыхание и роняя капли пота, вбежал матрос. Это был боец из секретного дозора — того самого «вороньего гнезда», искусно замаскированного на вершине исполинского дерева на высоком холме. С той головокружительной высоты в подзорную трубу океанский горизонт и подступы к острову просматривались больше чем на десять верст вокруг. И судя по бледному лицу матроса, он увидел там нечто такое, что не сулило русскому гарнизону ничего хорошего.
— Сидит, всё смотрит на девку, — как только Овцын отвлекся, вполголоса хмыкнул капрал Шишкарев, сплевывая табачную жвачку в горячий песок. — Венок, вишь, сам сплел, подарил этой… туземке. Ну, я его, в общем, понимаю. Это у нас на соседнем острове уже бабы есть, пристроились солдатики. А командир-то молодой, кровь горячая. На наших девок сроду не смотрел, а на эту дикарку нынче только и глазеет, ровно приворожила.
— Разговорчики мне там! — неожиданно резко, так, что подчиненные разом вздрогнули и вытянулись во фрунт, оборвал его Дмитрий Овцын. Лейтенант, казалось, всецело поглощенный созерцанием океана, слышал каждое слово. — Что еще стряслось? Докладывайте, с чего переполох начинаете.
К ним, тяжело ухая сапогами и роняя капли пота, подбежал сержант Плетнев. Лицо его под слоем серой пыли было напряженным.
— Там… много чего, ваше благородие. Прямо день событий сложился! Тихо все, а нынче… — выпалил сержант, с трудом переводя дух. — Бабы с детишками, да в меньшей степени старики с мужиками, толпой бегут к нам со стороны джунглей. В голос воют, в ужасе. А по флангам разведчики этих злыднев тикуава… или как их там, леший знает, зовут злодеев… тенями рыщут. Раскрашенные все, при оружии. Ошиваются на кромке леса. Того и гляди, на приступ пойдут!
— Играйте тревогу! К пушкам! — вмиг преобразившись, сбросив лирическое оцепенение, жестко скомандовал Овцын. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. — На корабль немедленно весточку пошлите! Добре, что он еще не успел сняться с якоря!
Овцын, мало того, что уже лейтенант, так уже и комендант крепости.
Наверное, только здесь, на бесконечно далеком, пахнущем чужой кровью и гниющими джунглями фронтире Империи, можно было так лихо, перешагивая через ступени, шагать по карьерной лестнице и получать чины. В Петербурге за это интриговали десятилетиями, а здесь всё решали сталь, свинец и готовность умереть.
Ну и кадровый голод сам по себе. Но много ли людей согласятся только год добираться до места службы, когда убыль в пути людей по причине смерти в десять процентов не является чем-то необычным? А обмороженные конечности и вовсе.
Впрочем, не только тут чины получали. Шла жестокая война на выживание с турками, а на войне исправная служба и обдуманные, хладнокровные подвиги вознаграждались стремительно.
Свой новенький чин лейтенанта — максимально возможный, которым имел власть наградить прямо в походе капитан шестнадцатипушечного шлюпа — Дмитрий Леонтьевич Овцын заслужил сполна. После того первого, кровавого столкновения с местными (которое штаб в итоге признал удачным, хотя оно и вскрыло бездну сложностей в освоении острова), действия молодого офицера сочли на редкость грамотными и своевременными.
Был не просто повод для вмешательства во внутренние дела острова.
Наградой стало назначение. Овцына сделали комендантом новой колониальной крепости Елизаветград. Нюанс заключался лишь в том, что комендант уже был, а вот самой крепости в природе пока не существовало. Так что первоочередной задачей лейтенанта стало возведение острога.
Для подобных заморских приобретений государевой канцелярией был утвержден типовой проект фортеции, рассчитанной на размещение до роты солдат, с возможностью дальнейшего модульного расширения. Гениальность новой имперской логистики поражала: под эти нужды с корабля на берег просто спускали четыре огромных, опечатанных сургучом корабельных ящика. В них находилось абсолютно всё — точно отмеренное число топоров, двуручных пил, бухт прожженной смолой веревки, пуды кованых железных скоб, гвоздей и даже два хитроумных блочных подъемных механизма. Распаковывай и строй.
Всё было продумано до мелочей, чтобы облегчить каторжный труд в невыносимой тропической жаре и возвести форт в кратчайшие сроки. И здесь Овцыну повезло: почти вся команда шлюпа спустилась на берег ему на помощь. Четыре дня и четыре ночи матросы и морские пехотинцы рубили неподатливое «железное» дерево, стирая ладони в кровавые мозоли и засыпая лишь урывками, прямо на стружке. Но первая линия обороны Елизаветграда встала намертво — ощетинившийся бойницами, пахнущий свежей смолой частокол.
Из-за этих стен уже можно было огрызаться огнем, попутно планируя дальнейшие работы: установку угловых и внутренних башен. Когда на них разместят укрытых брустверами штуцерников с нарезными стволами, никакая орда аборигенов, сколь бы велика она ни была, не сможет прорваться внутрь.
Названия для таких форпостов, как Елизаветград, тоже утверждались заранее, в прохладных петербургских кабинетах, где не знали запаха тропической лихорадки. Иначе Овцын, не раздумывая, назвал бы этот бревенчатый городок на краю света по-другому. В честь прекрасной и бесконечно печальной девушки. В честь дочери местного вождя — того самого вождя, которого русским картечам пришлось убить в первом же бою. В честь Нинуа.
— Я есть встретить тот люд! — еще не успев подойти, тяжело опираясь на два костыля, выкрикнул брат Нинуа, устремившись к наблюдательному пункту форта. Местное, труднопроизносимое имя парня русские матросы выговорить не могли, а потому быстро окрестили его просто Алексеем.
— Здесь я решаю, кто и с кем будет разговаривать, — жестко осадил Овцын родного брата Нинуа. И лейтенанту было абсолютно плевать, что перед ним, мало того, что кровный наследник убитого вождя, так еще и брат-двойняшка девушки, к которой его так неудержимо влекло. — Или ты забыл, Алексей, что уже присягнул на верность русскому государю? Я его здесь представляю. И пока я не решил вопрос с тем, чтобы весь остров стал мирным и вошел в подданство Великого императора, моя власть здесь первая и единственная.
Оба молодых мужчины замерли, принявшись сверлить друг друга тяжелыми, не сулящими ничего доброго взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрил. И тут Нинуа шагнула вперед и что-то быстро, певуче сказала своему брату.
Тот вздрогнул, перевел потрясенный взгляд на русского офицера, затем вновь уставился на сестру.
— Сестра моя… Ты серьезно говоришь об этом? — спросил Алексей на своем наречии, забыв про ломаный русский.
— Да, — твердо ответила Нинуа. — Я никогда такого не ощущала. Меня неудержимо влечет к нему. Если бы он сейчас взял меня за руку и повел в свою хижину, у меня не было бы никаких сил отказаться. Я бы пошла сама. Если бы он только знал наши обычаи, я бы уже села у входа в его жилище и стала бы ждать, пока он меня не пригласит войти…
— Ты верно сошла с ума. Злые духи повредили твой рассудок! Как ты, дочь великого вождя, можешь так говорить? Тебе суждено стать женой равного по крови, и я сам найду тебе пару!
— Кого? — с вызовом бросила девушка, гордо вскинув подбородок. — Какого-то вождя или его второго-третьего сына с соседних островов? Да хоть бы и с самих Гавайев! Кто они все по сравнению с той силой, которая пришла сюда на больших крылатых лодках? Видел ли ты, как далеко бьет их огненный гром? Видел ли, как они управляются со своими длинными ножами на ружьях, и что сталь их столь крепка, что любое наше оружие ломается о нее, как сухие ветки?