Падение Левиафана (СИ)

Сложно было найти служащих. Пока что в России, если собрать по всем городам медиков, то не хватило бы на подобную службу в армии. И стоила она немало. Но работа уже шла и опыт накапливался.
— Итого выходит, что после того злосчастного боя мы изничтожили врага… считай, на пять с половиной тысячи душ, — с мрачной гордостью произнес фельдмаршал.
Но эта внушительная, казалось бы, цифра не приносила облегчения. Пять с половиной тысячи мертвецов были лишь каплей в море, ведь там, за линией Перекопа, скопилось не менее ста пятидесяти тысяч вражеских солдат и офицеров. Словно колоссальный, гудящий, как растревоженный улей, Константинополь внезапно снялся с места и раскинулся посреди пыльной степи.
  
Война приобретала пугающие, невиданные доселе формы. И в русском, и в турецком лагерях палатки сменялись долговечными постройками. Османы возводили мазанки из глины, а русские пошли дальше: неподалеку уже чадил спешно поставленный кирпичный завод, и в лагере росли добротные кирпичные казармы. Появлялись настоящие, укрепленные улицы. Еще года два-три такого глухого, кровавого стояния, и здесь, на расстоянии неполных двух верст друг от друга, вырастут два исполинских вражеских города, обреченных на вечную бойню.
Еще бы решить вопросы с логистикой. Пока что русских накоплений всего нужного было достаточно. Но еще полгода такого противостояния и… Но и турки же наладили поставки прежде всего морем. Русское морское присутствие в регионе ширилось. По крайней мере, до Керчи из Дона можно спокойно наладить поставки. Вон уже и еще один шлюп вышел. Почти фрегат, если по Азовскому морю создавать свою градацию судов и кораблей.
Ласси оторвался от этих тягостных мыслей и перевел взгляд на стоявшего в тени человека в неброском мундире.
— Ну, а вы чем меня порадуете, господин Гавриков? — обратился он уже по-русски к представителю Тайной канцелярии, который был обязан каждое утро являться на доклад к командующему.
Комиссар четвертого ранга Гавриков шагнул к столу. Лицо его оставалось бесстрастным. Хотя внутри он не уставал радоваться, когда Ласси называл его «господином». Да и не только фельдмаршал, а будь кто. Виду не показывая, Гавриков был вполне тщеславным человеком. Но пока это не сильно сказывалось на его службе.
— По данным разведки, по нашей линии, нынче санитарные потери у турок токмо за прошлую неделю составили четыре тысячи двести человек. Сие — безвозвратно, с ростом в последние дни. Кровавый понос и лихорадка, — ровным, лишенным эмоций голосом доложил Гавриков. — На излечении сейчас находится свыше двадцати пяти тысяч басурман. Медикаментов, трав и лекарей у них не хватает катастрофически. Санитарное состояние в лагере продолжает ухудшаться.
Фельдмаршал непроизвольно поморщился. Ему, старому вояке, было откровенно тошно от осознания того факта, что гнилая вода, нечистоты и болезни забирают жизни врага эффективнее, чем это делают доблестные русские пушки и штыки. Он уже смирился с тем, что теперь приходится воевать так — тайно, подло, из-за угла. Но в душе всё равно протестовал.
— Ну, признайтесь, Гавриков, какие вы еще провели операции против них? — Ласси прищурился, пытаясь заглянуть в холодные глаза чекиста. — В этот раз я обвинять вас ни в чем не стану. «Победа любой ценой» — я помню. Государь мне лично об этом писал, и я проникся его словами. Поэтому я заодно с вами.
Ласси, конечно, лукавил. Комиссариат Южного фронта вообще не был обязан докладывать армейскому командующему об операциях локального характера. Только те диверсии, которые могли затронуть всю группировку войск, требовали согласования у фельдмаршалов. Так что мелко кусать малыми диверсионными группами вполне можно было и без критики командующего, отчитываясь по своему ведомству.
Но невидимый механизм Комиссариата работал без устали. В распоряжении Гаврикова оставалось шесть диверсионных групп из десяти первоначально прибывших. Те, кто выжил в этой мясорубке, превратились в таких матерых, безжалостных призраков, что если бы завтра поступил приказ перерезать горло самому Великому визирю в его шатре — это было бы исполнено незамедлительно.
И, возможно, так бы оно и случилось, вот только ни Матюшкин, ни Ласси такого приказа согласовать не могли. Офицеры Тайной канцелярии скрипели зубами от злости, расстраиваясь, что не успели ликвидировать турецкое руководство еще на марше, до того, как армия вошла в зону ответственности этих двух слишком правильных, одержимых военным политесом полководцев. И лучший момент был тогда, на озере. И группа эта до сих пор почти без потерь дожила и готова была работать по крупному.
И даже самому Государю в свое время так и не удалось до конца переубедить ни Ласси, ни Матюшкина. Да, они сильно изменились, переняли многие новшества Петра, но принять душой его главный, безжалостный нарратив — «Победа любой ценой, а хитростью и подлостью даже лучше, лишь бы сберечь русскую кровь» — они так и не смогли. И тот, и другой были воспитаны в ином веке, на иных идеалах. Они не могли просто так переступить через себя, через законы рыцарской чести, через то, как они видели само искусство войны.
— Испортили три колодца, всего-то, ваше высокопревосходительство. Сбросили туда дохлятину да зелье наше, аптекарское, — все-таки признался Гавриков, глядя в глаза командующему. — А еще прознали про один ручей, откуда они чаще всего воду берут, чтобы коней поить, куда сипахи целые табуны гоняют. Ну, и его потравили. Результат невеликий, надо признать. Многие кони и люди лишь животами помаялись да вновь в строй встали. Но ждем, что не менее тысячи вражин мы этими делами в землю все-таки уложили. А еще больше — ослабили настолько, что в ближайшие дни и недели они саблю не поднимут.
Ласси тяжело покачал головой. Дважды он открывал рот, чтобы обрушить на чекиста гневную отповедь, и дважды, со скрипом сцепив зубы, унимал свой пыл. Он же сам только что обещал не гневаться и даже одобрить их дьявольские методы. Но выдавить из себя слова похвалы старый солдат так и не смог.
Его останавливало лишь одно: турки играли в ту же грязную игру. Буквально на прошлой неделе они попытались подкинуть русским «трофеи» — во время одной из стычек у Перекопа османы внезапно отступили, оставив на нейтральной полосе несколько груженых телег. Словно в панике бросили. А там, на виду, и снедь, и блестящие серебряные монеты россыпью…
Слава Богу, нашелся толковый унтер, который с матом и зуботычинами отогнал солдат от телег. Ведь инструктажи проводились регулярно: командиры вбивали в головы новобранцев, что к бесхозному добру кидаться нельзя, надо сразу звать офицера или комиссара, чтобы те решали, стоит ли трогать такие «подарки».
И ведь как в воду глядели — телеги оказались зачумленными. Турки изощрялись как могли: пытались подкинуть оспу, перебрасывали через ров Перекопа куски тухлого, зараженного мяса. Среди русских обозников уже пришлось выделить специальную зондеркоманду, которая целыми днями патрулировала линию укреплений и горючей жидкостью выжигала эти смрадные гостинцы, едва они прилетали на русскую сторону.
Война стремительно мутировала, превращаясь в обмен химическими и бактериологическими ударами. И хотя ни одна из сторон пока не добилась катастрофического для противника результата, у русских, благодаря науке и дисциплине, выходило куда смертоноснее. Но не они начали, хотя были готовы к такому. Впрочем и турки тоже подготовились. Срабатывала система санитарных правил, которую в русской армии довели до совершенство и почти во всем соблюдали.
  
— Мне вверено руководством согласовать с вами операцию по засылке к туркам зараженных оспой людей, — вдруг произнес Гавриков. Он дождался, пока Ласси более-менее успокоится, и ударил наотмашь.
У фельдмаршала перехватило дыхание, к горлу подступил тошнотворный ком. Он мысленно воззвал к Богу, прося прощения за то, в чем ему приходится участвовать.
— Подробности! — хрипло, почти срываясь на рык, потребовал Ласси.
— Да самое простое, Петр Петрович. Есть у нас целые полки, которые прибыли уже привитыми, по науке государевой. Они заболеть не могут никак. А в ямах сидят пленные турки, которые эту заразу подхватят в раз, — голос комиссара звучал деловито, как у интенданта, считающего кули с мукой. — У османов же вакцинации отродясь не бывало. Вот и выходит: пообщаются наши с пленными, дадут им попользоваться одной посудой, одеждой или еще чем… Наши-то, привитые, от оспин не слягут. А вот когда мы этих пленников якобы «по доброте душевной» отпустим обратно, с каким-нибудь фальшивым поручением к их командованию… Вот там они обязательно заболеют. И полыхнет весь турецкий лагерь. А нас обвинить в том будет сложно.