Алина, или Частная хроника 1836 года (СИ)
Заметы на полях:
«Верхняя часть платья в 30-е годы XIX столетия должна была напоминать сердце, для чего в бальных платьях вырез лифа имел вид двух обширнейших полукружий. Талию перехватывали широкой лентой с бантом сзади. Рукава имели обычно вид большого буфа. Платья шили всегда из светлых шелковых тканей. Непременным дополнением были веер, шаль (или шарф) и маленький ридикюль». (Н. В. Карева, «История костюма»).
…Как давно это было! Два года, — а точно целая жизнь промчалась.
Алина закрыла дневник. Часы на камине прозвенели двенадцать раз — двенадцать раз повернулась стеклянная зеленая сфера меж золоченых колонок.
Звон часов словно пробудил Алину: она вспомнила, что мужа нет дома уже третий час и что он сейчас там.
Базиль вернулся после отпеванья, с дядюшкою. На дядюшку смотреть было нельзя, до того он казался страшен своей бледностью и как-то жалок, — вот именно жалок! Точно ростом уменьшился и еще более похудел.
Алина не стала встречать их, все увидала через окно. Но Базиль к ней тотчас явился и стал громко и многословно (слишком громко, казалось ей) рассказывать о том, что церковь была полна народу, что вдова дома осталась, зато явились все послы, а французского простолюдины приняли даже за государя, — так величествен был в своей скорби барон де Барант. Но в толпе придворных шушукались равнодушно и больше говорили о Натали, об ее непростительном легкомыслии; жалели очень д'Антеса и боялись возможных волнений черни.
Алина смотрела на круглое, нежно-румяное лицо Базиля с восточными печально-выпуклыми глазами и красненькими губами, и ей опять, в который уж раз, удивительным стало, что когда-то — совсем недавно — она любила этого человека.
— Что дядюшка? — спросила Алина тихо.
— Ах, Сергий Семенович все принял так близко к сердцу, едва на ногах держался. Но впрочем, это немудрено: покойный Пушкин был друг его молодости… И потом, он слишком понимает, какого человека лишилась наша Россия…
Алина вдруг рассмеялась:
— Оставьте меня!
Но тотчас он вышел — и Алина сама решила ехать на отпеванье. Она велела заложить маленькую карету.
В зале ей встретился дядюшка. При виде ее он, казалось, еще более побледнел; левая рука его задрожала. Глаза Алины и Уварова встретились на мгновенье. — и он отвернулся.
Алина молча мимо прошла, не здороваясь
К отпеванью она опоздала, хотя народ еще толпился у церкви, медленно расходясь.
— «Я не увижу его!» — подумала Алина с тоской. — «Не увижу его лица… Чего я боялась, — нужно было ехать утром на отпеванье…»
Она вернулась домой, легла и точно в кромешную тьму провалилась. А проснулась к ночи уже — и снова ужасные мысли, тоска и это знание истины о случившемся заставило ее безмолвно мучаться и плакать тихо по временам.
Ну а мы вернемся опять на два года назад.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Итак, тогда начались первые, еще нечастые и избирательные выезды Алины в свет. Под присмотром тетушки бывала она то у ближайших родственников, то у некоторых знакомых. Появление ее в свете — нет, пока еще только робкое заглядывание в щелку двери бального зала — оказалось уже замечено. В обществе явилась богатая невеста, хотя внешность и не выдвигала ее в круг первейших красавиц.
Ах, Алина еще так мало знала людей и себя! И тревога — эта вечная спутница уходящего полудетства — прорывалась в каждой строке ее дневника. «Кто я? Какая я? То ли я делаю? Что меня ждет?» — вопросы эти не давали Алине покоя, и часто сердце ее сжималось от предчувствий, — она и не предполагала даже, насколько порою верных…
В это тревожное время Алина обрела подругу.
Из дневника Алины:«Ее зовут Мари Барятинская. Близкие называют ее Мэри или княжною Мэри. Как странно: мы даже и не понравились сразу друг другу. Но тетушке очень хотелось, чтобы мы подружились: семейство Мэри так близко ко Двору! Мне же было это совсем неприятно: я слышала, все Барятинские крайне высокомерны. Чванство, кажется, в крови даже у их болонок.
Итак, 20 октября мы с тетушкой вошли в золотисто-желтую гостиную Барятинских. На двух огромных диванах под портретами царя и царицы сидело несколько молодых дам и мужчин. В кресле между диванами покоилась сама княгиня. Несмотря на взрослых детей княгиня очень еще моложава и красива немецкой кукольной красотой, — она урожденная фон Келлер.
Перед княгинею, оседлав желтый пуф, восседал молодой человек в сероватом кавалергардском виц-мундире. Молодой человек был русоволос и кудряв, с усиками чуть темнее волос, с нежнейшей румяной кожей, с упрямым затылком и крутым подбородком. По-французски он болтал с легким немецким акцентом. На меня молодой человек взглянул мимоходом. Наверно, я не понравилась этакому красавцу.
— Барон д'Антес, — представила мне его княгиня. И тоже мимоходом, как будто раз взглянув на меня, сразу все уж определила, все обо мне поняла и посчитала достаточным минутное то внимание, которое соизволила уделить.
Княгиня с тетушкой принялись обсуживать придворные новости, а я присоединилась к молодежи молчаливою наблюдательницей.
Напротив меня сидела девушка, к которой большей частью и обращался красавец барон. Болезненно-хрупкая, с негустыми черными волосами, гладко причесанными, с серыми остренькими глазами и острым же носом, она чем-то ужасно походила на спокойную недобрую птицу, и очень плавные и редкие движения ее похожих на белые крылья рук углубляли это впечатление.
На меня сия птица также едва посмотрела.
Я совсем уже, было, свыклась с ролью безмолвной наблюдательницы, как вдруг барон обратился ко мне. Глаза его все время смеялись, но вовсе не дерзко, — просто остро.
— А ваше, мадмуазель, боевое крещенье состоится, конечно, у Всеволожских?
Это ведь первый бал в сезоне.
— Нет, месье, в январе, у Голицыной-старшей.
— О-ля-ля! Дай бог старушке дожить до этого счастья! Но позвольте — накануне поста? Чтобы затем целый месяц не танцевать? Впрочем, вы так серьезны, мадмуазель, точно рождены для молитвы, а не для танцев.
Отчего-то я ответила дерзостью:
— Если и мне судить по внешнему виду, то вы, месье, родились безбожником.
Барон, однако, расхохотался. Рассмеялись и остальные. Княгиня раза три повторила мои слова.
Как много переменил сей ответ в моей судьбе здесь! Я тотчас была принята в кружок. Теперь д'Антес поглядывал на меня не без любопытства, и Мэри очень внимательно следила за этими взглядами. Я заключила, что барон ей вовсе небезразличен.
Внимание месье д'Антеса одушевило меня, и право, я была остроумна неожиданно для себя.
— Кто этот барон д'Антес? — спросила я тетушку уже в карете.
— О, месье д'Антес — воспитанник голландского посла барона де Геккерна. Говорят, истинный отец его — сам голландский король. Уж не знаю, как этому верить, но молодой барон — один из первых при дворе кавалеров сейчас. Ему благоволят государь, государыня, все вельможи. Ведь он и тебе понравился, верно?
— Не знаю, — честно ответила я. — Он обаятельный.
— Ах! Не то, милая, слово! Впрочем, ты ребенок еще. А как тебе княжна Мэри?
— Она была холодна со мной.
— В самом деле? Я заметила, она с интересом на тебя смотрела. Кстати, ты была очень мила, — я и не ожидала…».
Спустя два дня Алина поняла, что все время думает о молодом бароне. Все занимало ее в д'Антесе: его красота, дерзкая и нежная одновременно; тайна его, возможно, царственного происхождения; необычайная привязанность к нему посла Нидерландов, — человека, по слухам, холодного, злого. Но больше всего волновало ее отношение барона к Мэри. В том, что д'Антес любим, Алина не сомневалась. Но любит ли он княжну? Все существо Алины было сосредоточено на решении этой загадки.
Наконец, барон явился Алине во сне, — явился невнятною, бледною тенью. Но сердце ее угадало: он!
Огромный мир открылся ей, но она должна была скрывать свое чувство!