Книга о Боге

Приехав на дачу, я, подбадриваемый деревьями, поставил шезлонг в их тени и прилег отдохнуть. Вот какие мысли пришли мне тогда в голову. Чтобы вернуть жизненные силы моему одряхлевшему и ждущему смерти телу, есть только один способ, тот, которым я уже воспользовался однажды, когда полвека тому назад заболел туберкулезом и проходил курс климатотерапии в высокогорном французском санатории в Отвиле. В то время туберкулез считался смертельной болезнью, методы его лечения еще не были разработаны, эффективные лекарства тоже отсутствовали, бытовало мнение, что есть только один способ избежать летального исхода — пройти курс климатотерапии в высокогорном санатории.
  
Почти все время, за исключением специально отведенных часов на занятия физкультурой и на сон в палате, я должен был проводить, закутанный в одеяло, на самой примитивной, больше похожей на шезлонг койке в так называемом кюре — помещении для воздушных ванн, представлявшем собой что-то вроде открытого с трех сторон балкончика с навесом, на котором помещалась только сама койка да еще маленькая тумбочка с настольной лампой. Особенно важным считалось время с часу до трех дня, его так и называли «время погружения в природу», в эти часы надо было лежать, не засыпая, ни о чем не думая, полностью отрешившись от окружающего мира и сосредоточив все свои душевные силы на активизации внутренней жизненной энергии. В эти часы санаторий затихал, словно погрузившись на морское дно, весь городок тоже замолкал: не ездили машины, даже собаки переставали лаять, все словно помогали больным бороться с болезнью. Это было весьма мучительное упражнение, требовавшее от человека полной неподвижности — нельзя было ни на что обращать внимания, пусть даже тебя смаривал сон, пусть тебя зимой засыпало снегом..
В мой первый день в санатории его главный врач профессор Д. объяснил мне, что метод тотального погружения в природу в чем-то сродни известной в Японии дзенской практике медитации: человек должен, отбросив посторонние мысли, не погружаясь ни в сон, ни в размышления, направить все силы на привлечение к себе великой энергии, способной поддерживать его жизнь. Я сказал ему, что нельзя заниматься медитацией лежа, следует неподвижно сидеть на коленях с прямой спиной, и показал, как это обычно делается, но доктор, улыбаясь, возразил, что дух дзен остается духом дзен независимо от того, лежишь ты или сидишь, затем, добавив, что впервые имеет дело с пациентом из страны, где практикуют медитацию, а потому с нетерпением ждет результатов, похлопал меня по плечу.
И вот этот-то метод я и стал применять в нашем саду в Каруидзаве, и действительно, не прошло и трех дней, как я взбодрился настолько, что смог сесть за работу.
Потом, не выдержав насмешек вышеупомянутого Дзиро Мори, я забросил работу и, устроившись в саду в шезлонге, начал новый курс лечения…
В том году выдалось на редкость хорошее лето: дни стояли ясные, безоблачные, даже туманы, обычные в горах в это время, отсутствовали. Свежий и чистый воздух, прохладный ветерок, теплые ночи, сверкавшие множеством звезд… Словом, более подходящие условия для принятия дневных и ночных воздушных ванн трудно себе представить. К тому же многие дачи пустовали, вокруг было безлюдно и тихо.
Да, точно, это случилось в одиннадцать часов утра на третий день. Я лежал в рощице рядом с домом, в прогалах между ветвями лиственниц, синело ослепительно чистое небо, помню, меня еще охватил страх, что оно вот-вот поглотит мое бесстрастное, бесчувственное тело, и в этот момент я услышал торжественный голос.
— Для тебя Бог — это та великая сила, которая существует в нашей вселенной, сила, которая приводит в движение мир Великой Природы, подчиняя его непреложным, незыблемым законам, сила, которая создала эту Землю, Солнце и Луну, а на Земле — человека и прочих живых тварей. Ведь ты думаешь именно так? И ты прав. Другого Бога нет. Так почему же ты не хочешь написать об этом Боге?
Я невольно привстал. Голос явно доносился с неба. Я, несомненно, слышал его собственными ушами. Я завертел головой, стараясь угадать, откуда именно он исходил, но слышал только громкое биение своего сердца.
И вдруг, опустив голову, я увидел у самых своих ног скромные лиловые цветочки скабиозы. Это были любимые цветы моего дорогого покойного учителя, Такэо Арисимы, до войны они каждое лето радовали нас бурным цветением, но сразу же после войны американцы, оккупировавшие Японию, стали распылять с воздуха инсектициды, которые действительно уничтожили всех вредных насекомых, но одновременно в нашем саду сначала перестали цвести, а потом как-то незаметно исчезли полевые цветы.
«Неужели теперь, через сорок лет, скабиоза возродилась?» — обрадовался я, одновременно удивляясь тому, что до сих пор не замечал ее, хотя неоднократно лежал на этом месте в шезлонге. Посетовав на слабость своего зрения, я подумал, что, наверное, и слух стал меня подводить. Мне казалось, что я слышу голос Небес, но может быть, это была просто слуховая галлюцинация? Или же на меня снизошло что-то вроде сатори, просветления, являющегося обычно следствием медитации, ведь говорил же когда-то профессор Д., что метод природного лечения — это по существу та же медитация? Когда-то давно, будучи третьекурсником университета, я сдавал государственные экзамены на звание гражданского чиновника высшего разряда и, готовясь к устному экзамену, вместе со своим близким другом Кикути провел четыре недели у себя на родине в храме Хакуина [1]. Тогда настоятель храма много рассказывал нам о медитациях и просветлениях Хакуина. Это были дзенские просветления, и можно ли их было считать голосом Неба?
Я так и не смог прийти ни к какому выводу. Мне, проходившему курс обучения во Франции, исходившему при изучении социологии, экономики и теории денег из положений позитивистской философии, возомнившему себя позитивистом, не так-то просто было признать реальность голоса Неба как результата сатори.
Я писал о том, как тепло встретили меня деревья, когда я приехал на дачу, но на самом-то деле мне потребовалось немало конкретных подтверждений, чтобы убедиться: мои беседы с деревьями — это не досужие выдумки, а реальность.
Семь лет тому назад, закончив писать роман «У врат смерти» и отправив рукопись в издательство, я, будучи в состоянии полного упадка сил — сказывалось долгое умственное напряжение и недостаток движения, — приехал на дачу, и вот тогда-то, выйдя в сад, я тут же услышал, как ко мне обращается самый большой клен, растущий перед балконом.
— Добро пожаловать, сэнсэй, — говорил он, — все уже начали беспокоиться, что вы никогда больше не приедете. Мужайтесь! Берите пример с нас. Ходите осторожней. Зима в этом году была снежная, а весна дождливая, вода вымыла землю, и наши корни вылезли наружу, не споткнитесь. Смотрите, как мы стараемся, как крепко цепляемся за землю корнями! Нам приятно, если вы это увидите….
Пораженный, я опустил глаза вниз и впервые заметил торчащие из земли многочисленные корни. Однако поверить в то, что со мной разговаривал этот огромный клен с развесистой зеленой кроной, я все равно не мог, поэтому, приложив ладони к его толстому стволу, посмотрел вверх, на ветви. Человек может говорить с деревьями, но вот чтобы дерево говорило с человеком… Такого просто быть не может! Да, я когда-то действительно пытался обратиться к дереву, о чем написал такое пятистишие:
 
 
Когда, горем убитый.
 
Дни коротал в тоске,
 
О бедах своих
 
Поведать решил безымянному
 
Дереву у дороги.
 
 
Но чтобы дерево заговорило со мной!
  
Пятьдесят три года тому назад этот клен рос, с трудом удерживаясь на самом краю обрыва и нависая над тропинкой, спускающейся от нашего дома к расположенному ниже по склону горячему источнику. Хозяин источника отдал его мне, и я пересадил его в свой сад. Помню, что старик садовник сказал тогда: