Книга о Боге

Она подробно изложила мне просьбу госпожи Родительницы, но я не считаю возможным рассказывать о том, что именно должен был передать О. Во-первых, это займет слишком много места, а во-вторых, затрагивает частную жизнь родителей О., которых я не знаю. Внимательно выслушав все, что сказала мне старуха в алом, я согласно кивнул, мол, хорошо, передам, и в тот же миг мне стало вдруг так грустно, так больно сжалось сердце от жалости к О., который, рассказывая нам о своей жене, говорил: «Она у меня очень хорошая, лучшая женщина в Японии», что неожиданно для самого себя я произнес:
  
— Вы говорите, что О. нельзя считать подготовленным в вере, но ведь, при всей его молодости, он глубоко верующий человек и к тому же возглавляет церковь. В вопросах веры вообще трудно разобраться…
— Зачастую и настоятели церквей не выдерживают экзамена. К сожалению… Хорошо бы ему помочь… — Она пристально посмотрела на меня увлажнившимися от слез глазами. Я вздрогнул, а она в тот же миг, словно поняв, что я не разделяю ее чувств, исчезла.
На этот раз я не только уловил сам момент ее исчезновения, но еще отчетливее, чем прежде, видел ее фигуру, лицо, ясно слышал ее голос с такими характерными интонациями. У меня не осталось никаких сомнений. Это был не сон.
На следующий день по делам ПЕН-клуба я отправился в Киото. Накануне я позвонил О., сказал, что у меня есть для него сообщение от госпожи Родительницы, и попросил к двум часам зайти ко мне в гостиницу. Точно в назначенное время он был у меня в номере. Вкратце рассказав о появлении госпожи Родительницы в алом кимоно и добавив, что ее сообщение носит сугубо личный характер, а потому я обещаю тут же вычеркнуть его из памяти, я попросил О. передать все услышанное своей матери. Он пришел в сильнейшее волнение. «Матушка сейчас дома, — сказал он, — мне очень неловко затруднять вас, но не согласились бы вы передать это сообщение в ее присутствии?» Он почти насильно усадил меня в машину и повез в церковь.
Церковь, поразившая меня своим великолепием, находилась на тихой улочке в центре Киото. Меня провели в просторную гостиную на втором этаже. Мать О., которую я до сих пор никогда не видел, оказалась красивой интеллигентной женщиной. Пока я колебался, не зная, должен ли передать сообщение именно ей, О. и его жена — та, что самая лучшая в Японии — уселись рядом, сказав, что тоже хотят послушать. Не притрагиваясь к поданному чаю, я начал добросовестно передавать сообщение госпожи Родительницы, стараясь нигде не ошибиться, от усердия меня даже пот прошиб. Когда я закончил говорить, то увидел, что О. и его жена сидят, низко опустив головы, а матушка закрыла лицо обеими руками. Испугавшись, я промямлил:
— Ну вот и все, что я должен был сказать, — тут же вскочил, быстро, будто спасаясь бегством, спустился по лестнице и выскочил в прихожую. Пока я надевал ботинки, поданные мне каким-то юношей, в прихожую с покрасневшими глазами вышел О. и тут же повез меня в гостиницу.
В машине я со вздохом сказал:
— Ну вот, все уже и забыто, — а сам никак не мог успокоиться. Какой ужасный человек отец О.! Как он мог, выступая перед своей паствой в Корее, говорить о своей прекрасной супруге как о дурной жене, называть ее худшей женщиной в мире! Мне было мучительно жалко О., на глазах которого все это происходило, наверное, именно поэтому он и уверяет теперь всех, что во всей Японии нет женщины лучше его жены.
На следующее утро я на экспрессе возвращался в Токио, О. с женой пришли проводить меня на вокзал. Я уже садился в вагон, когда он тихо сказал мне:
— Спасибо вам, сэнсэй, вы очень помогли мне. И матушка довольна.
Видя, как много О. ездит по стране, выступая в разных церквях, я часто думаю о том, что из него получился-таки прекрасный наставник, что теперь все, связанное с верой, полностью им постигнуто.
Эти два случая произвели на меня тем более глубокое впечатление, что сам я неверующий. Потом госпожа Родительница в алом иногда снилась мне и подбадривала меня, но постепенно перестала сниться.
С тех пор прошло тринадцать лет.
И вот теперь живосущая Вероучительница через профессора Кодайру просит меня о встрече и хочет, чтобы я написал «Жизнеописание Вероучительницы в человеческом обличье».
Трудно представить себе что-нибудь более неожиданное. Сорок лет тому назад я потратил десять лет на «Жизнеописание Вероучительницы», так что же, выходит, сама она недовольна результатом? Я обещал профессору Кодайре встретиться с ней и только в самом конце понял, что речь идет о встрече не лично с живосущей Вероучительницей, а с каким-то двадцатидвухлетним юнцом. Я почувствовал себя разочарованным, но отменить встречу было уже слишком трудно.
Я согласился встретиться с юношей, но никакого интереса к нему не испытывал. Мне просто было любопытно, в какой форме, каким способом он будет передавать мне желания живосущей Родительницы. Словом, я как позитивист был снова готов на эксперимент…
Раз говорят, что юноша видел живосущую Родительницу, неплохо бы расспросить его, как она выглядит, ведь я сам встречался с ней дважды, и у меня сложилось вполне определенное впечатление, почему бы по крайней мере не проверить его правильность? К тому же он якобы говорит ее голосом, так что можно будет выяснить, она ли посещала меня или нет, ведь у нее очень характерная речь и с точки зрения интонаций, и сточки зрения манеры говорить, выбора слов… Я решил провести эти два эксперимента, и встреча с юношей интересовала меня исключительно в этом плане.
Профессор Кодайра, как было условлено, привел его ко мне на следующий день в три часа дня. Я пригласил их в нижнюю гостиную. Профессор и юноша устроились рядом на диване, я же сел с противоположной стороны стола, чтобы удобнее было наблюдать.
Юноша выглядел старше своих лет, я бы дал ему двадцать семь или двадцать восемь. Он оказался настоящим красавцем: высокий, крепкого телосложения, с правильными чертами лица. Одет был довольно небрежно — в затрапезный свитер и линялые синие джинсы. Когда профессор представлял нас друг другу, он произнес несколько положенных учтивых фраз: его голос звучал по-юношески резковато и грубовато. В нем не было абсолютно ничего, что обычно связывается с расхожими представлениями о внешности медиума.
В тот день дочь читала лекции в консерватории, и ее не было дома, чай подала женщина, помогающая нам по хозяйству, юноша с явным удовольствием выпил его, и профессор, как видно желая побыстрее перейти к делу, сказал:
— Ты говорил, что живосущая Родительница хочет о чем-то попросить сэнсэя? Давай же не будем медлить и обратимся к ней.
— А у вас нет японской комнаты? Там было бы лучше…
Я решил провести их в небольшую комнату на том же нижнем этаже, посвященную памяти покойной жены, и попросил подготовить ее: сдвинуть в сторону горшки и вазы с цветами и положить на освободившееся место подушки для сидения.
Юноша, помыв руки, прошел в комнату. Поскольку мне никогда не приходилось участвовать в подобном обряде и я не знал, как себя вести, то решил полностью положиться на профессора и делать все как он.
Профессор сел рядом со мной прямо на пол. Перед нами положили сиденье, юноша сначала сел сбоку от него и, обратившись лицом к западу, четырежды хлопнул в ладоши. Потом он повернулся лицом к нам, сел на сиденье и молитвенно сложил руки перед грудью.
Лицо его стремительно менялось, у нас на глазах он из юноши превратился в старуху — большие глаза ввалились, рот изогнулся в ласковой улыбке, точно так же улыбалась та женщина в алом кимоно. И вот из его улыбающегося рта полился нежный и чистый голос, проникающий прямо в душу. Я узнал его, это был голос той женщины в алом.
  
— Что ж, прекрасно, вот мы и снова повстречались. Вот только жена твоя скончалась… Но она ушла к Богу со спокойной душой, да, ведь обе барышни, за которых сердечко-то ее болело, пристроены и все у них ладно сложилось… Тебе теперь несладко, ведь один-одинешенек остался, зато никто мешать не станет, когда примешься за дело, возложенное на тебя Богом-Родителем… А «Жизнеописание» твое мне понравилось, просто диву даешься, до каких мелочей ты сумел докопаться… Да, написано прекрасно. Только одно меня там не устраивает…