Книга о Боге

Не помню, сколько я смотрел на все это. В какой-то миг, поняв, что готов отрешиться от собственного «я», я глубоко вздохнул, и тут же кромешная мгла начала рассеиваться. «А, это, наверное, и было космическое путешествие, о котором мечтает Жак», — понял я и, ободрившись, нашел в себе силы выдержать до конца тяжкое испытание метелью.
Вечером слоноподобная медсестра пришла измерить мне температуру. Жара у меня не было, и она велела мне не ходить сегодня на прогулку, а, приняв ванну, сразу же спускаться в столовую. Затем, приготовив мне ванну, удалилась. Чувствуя себя освеженным и бодрым, я вошел в столовую и был поражен: зал А выглядел иначе, чем всегда. Он был ярко освещен, все радостно приветствовали меня. «Вот он, мир живых», — подумал я. Взволнованный так, будто и в самом деле вернулся из царства мертвых, я сел за стол и сразу же сказал Жаку:
  
— Жак, знаешь, когда во время вечерней метели я лежал на своем балкончике, то совершил, умозрительно конечно, космическое путешествие.
— И что ты обрел в результате?
— Я сумел отрешиться от своего «я».
— Вряд ли состояние самоотрешенности является результатом твоего космического путешествия, скорее это его предпосылка, непременное условие. Человек, находящийся в плену общепринятых понятий и собственного «я», даже вылетев в космос, не способен увидеть его таким, каков он в действительности.
Морис и Жак иронически улыбались, но я с трудом удержался от слез. Жак всегда стоит на позиции жизни, а я слаб и малодушен и предпочитаю цепляться за смерть. «Если именно теперь я не заставлю себя кардинально перемениться и не стану таким же, как Жак, то никакое лечение в этом горном санатории не поможет мне избавиться от туберкулеза», — подумал я, и эта мысль целиком захватила меня.
— Жак, знаешь, я все-таки решил подчиниться воле твоего великого Бога, а именно — бросить экономику и заняться литературой. Я понял, что если не сделаю этого, то меня никогда не пересадят в мой родной лес как особо ценное дерево.
— Вот и прекрасно! Что же касается великой силы, то мне бы хотелось добавить к тому, что я уже говорил тебе, еще одно: мне кажется, эта сила представляет собой нечто вроде прародителя человечества, поэтому все люди — ее дети. Я как-то говорил тебе, что очень вовремя принял французское гражданство. Будь я старше на три года, меня бы вопреки моей воле непременно призвали в 1914 году, когда началась война между Францией и Германией. Судя по всему, французы ненавидят немцев и теперь, в мирное время, и это неправильно. Ведь все люди братья и надо помогать друг другу. В противном случае даже наука, к примеру, не сможет развиваться достаточно быстро. Я, поскольку верю в эту великую силу, являюсь последовательным пацифистом. Надеюсь, что и ты им станешь. Так ведь?
Я решительно кивнул. В самом деле, наверное, смерть Элизы заставила меня снова задуматься над проблемой туберкулеза и смерти, о которой в последнее время я начал забывать. Я выполнял все предписания врачей, твердо веря, что туберкулез вылечить нетрудно, достаточно последовательно пройти курс климатотерапии в высокогорном санатории, и тем не менее я все время терзался сомнениями, в моей голове постоянно возникал вопрос: когда же мне наконец станет лучше, когда я поправлюсь настолько, что смогу вернуться в Японию? Положим, мне удастся вернуться к нормальной жизни, но если при этом я буду вынужден навсегда остаться во Франции, это для меня та же смерть, только в иной форме. Когда я задумывался о своей жене и дочери, о том, смогу ли я сам обеспечивать существование своей семьи, то неизбежно приходил к печальному выводу, что моя ранняя смерть разрешила бы все проблемы. Меня тревожила подспудная мысль о том, что долгие годы моей борьбы с болезнью будут настоящим бедствием для моей семьи и для всех моих близких. Эта мысль делала меня слабым и уязвимым, может быть, именно поэтому моя душа сбилась с пути и улетела в космические просторы, когда я неподвижно лежал на своем балконе во время той трехдневной метели?
С тех пор моя жизнь на горном курорте изменилась. Конечно, каждодневное существование по-прежнему подчинялось распорядку, установленному профессором Д., я тщательно следовал всем его предписаниям, и с этой точки зрения никаких особенных перемен не произошло, однако изменилось мое отношение к этому существованию, мое настроение. Теперь, подобно Жаку, я ощущал себя под защитой великой силы и, отбросив прочь сомнения, проживал каждый день обращенный лицом к жизни. Я забросил экономику и был полон решимости профессионально заняться литературой. И если мне не суждено вернуться в Японию, пусть, в этом тоже нет ничего страшного, я стану французом и буду жить во Франции. И я стал упорно учиться писать по-французски.
Впрочем, я и раньше пытался писать по-французски, в чем мне помогала не только болевшая легкой формой туберкулеза мадам Р., которая исправляла мои ошибки, но и Морис. Я был очень благодарен Луи Жуве, любезно предложившему мне писать для журнала «Антракт», который он выпускал с актерами своей труппы. «Ни о чем не беспокойся и лечись, — сказал он, — если ты будешь писать небольшие заметки для каждого номера, этого вполне хватит тебе на жизнь». Конечно же я ухватился за его предложение и стал готовить себя к этой работе. Еще я сдружился с Жозефом Кесселем, авангардным писателем, который часто навещал свою больную туберкулезом жену, жившую в нашем отеле, она-то меня с ним и познакомила. Он очень воодушевил меня предложением написать с ним вместе роман на японскую тему, и я был полон самых радужных надежд… В результате начиная с середины января я радовался каждому дню, перестал реагировать на погоду, будь то метель или солнце, и в часы, свободные от лечебных процедур, часто заходил к Морису, который знакомил меня с французской литературой.
Когда я пришел в его комнату впервые, то был совершенно поражен количеством книг, огромный шкаф был просто набит ими. Там были Полные собрания сочинений Бальзака, Стендаля и других писателей-классиков, романы известных современных писателей.
— Ого! Не знал, что ты занимаешься литературой.
— Я просто люблю читать. Хорошо, когда все книги при тебе и можно прочесть любую.
— Да, но набивать книгами больничную палату только потому, что любишь читать… Наверное, ты собираешься сам заняться сочинительством или писать критические статьи?
— Да нет, это Жак полагает, будто человек должен свое любимое занятие сделать профессией, делом всей своей жизни, но со мной все куда проще, мне суждено унаследовать дело отца.
— Ты хочешь сказать, что у тебя нет профессии? Так, что ли?
— Ты же изучаешь социологию, поэтому должен знать, что во Франции и теперь имеют реальную силу только два класса — буржуазия и пролетариат. Эти два класса существуют совершенно автономно, никак друг с другом не соприкасаясь, между ними проходит четко очерченная граница, которую невозможно преодолеть ни с той, ни с другой стороны, ну, это все равно как Париж, который разделен Сеной на две отдельные части. И в психологическом плане тоже… В общем, если ты буржуа, то не может заниматься чем-то только потому, что тебе это нравится. Эти социальные стереотипы не уничтожила даже война.
— Но тогда зачем было изучать в университете экономику?
— Ну, возможно, для самообразования. Я вообще немного белая ворона, если бы я увлекался всем тем, чем увлекаются люди моего круга — охотой, верховой ездой, ничегонеделанием, — скорее всего, я бы и туберкулезом не заболел. Я всегда ко всему относился слишком серьезно, вот и к литературе тоже… Поскольку ко мне перейдет дело отца, я буду полностью обеспечен, мне не придется думать о пропитании, поэтому я целиком посвящу себя заботам о благосостоянии своего города и его жителей. Это и будет моей профессией, если угодно.
  
Я был поражен — неужели Морис настолько буржуазен? — и мялся, не решаясь задавать вопросы, от которых за версту разило бы нищетой.
— Я читал твои французские опусы и думаю, что твое стремление к сочинительству вполне оправданно. Вот только длинные вещи тебе следует писать все-таки на родном языке. А по-французски только что-нибудь короткое… К примеру, у Мопассана полно коротких рассказов. Кстати, тебе будет полезно его почитать. Есть еще прекрасный писатель Анатоль Франс, у него тоже есть чему поучиться. А недавно один мой университетский приятель прислал мне большой роман нового писателя, его фамилия Пруст. «В поисках утраченного времени» называется. Признаться, я был приятно поражен. Я пока еще в нем не совсем разобрался, но думаю, он произведет революцию во французской литературе… Вот прочту первый том и дам тебе. Проза у него довольно сложная, но, читая ее, я отчетливо понял, что стиль всегда определяется содержанием. И у меня возникло острое ощущение, что большие и серьезные вещи ты должен писать только на родном языке. Да, этот Пруст — гений.