"Фантастика 2024-117". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Егор подошел к купцу: «Здравствуйте, Михаил Павлович, меня зовут Егор. Предлагаю не стоять на дороге, а проехать в номера, там уже торжественный комитет по встрече готовится. Не возражаете если я с вами проеду?» Купец не возражал, показал рукой на дверь и Егор, подсвечивая себе фонариком — пролез внутрь. «А неплохо так купцы живут», — присвистнул он: «изнутри войлоком оббито, от печки тепло идет. Это тебе не тридцать километров пешком за санями плестись!»
В санях Серёга с любопытством уставился на депутата: «Рассказывай, как бежал, что с собой унес?» Тот всхлипнул: «Они меня пытали!» Участковый коротким прямым ударом разбил ему нос: «Мы тебя тоже не пряниками кормить будем! Излагай!» Никита, зажимая руками кровивший нос и пуская пузыри — принялся излагать. Про староверов, купцов и бесчисленные побои и унижения. Пришлось Серёге его ещё в чувство приводить, чтоб не растекался мыслью по древу. При упоминание староверов — помрачнел: «Опять эти ортодоксы, придется это гнездо разорять, не дело с таки соседями под боком жить».
— Первуха! Вы как волков добываете? — Крикнул участковый казаку.
— По осени внаездку травим, коли собаки добрые есть. Весной, как ощенятся — у логова скрадываем, волчат в мешок, одного привязываем, мать подманить. Тут волка не упустить важно, лютовать потом будет. — Отвечал подскакавший казак. — Зимой заганиваем или с поросенком можно приваживать с засадой, молодого выбрать, чтоб визжал позвонче.
Серёга захохотал: «Поросенка нам Анисим зажмет. А вот козленка, вернее — козла матерого я нам обеспечу! Визжать будет на совесть! Будешь ведь, Никита, если тебе в жопку ножичком потыкать!?» Никита тоненько и безнадежно заскулил. А участковый, вызнав всё и повеселев от перспективы ближайшей охоты с Никитой в роли привады — встал в санях на ноги и довольно таки похоже на оригинал загорланил:
«Скрипели старые колёса у телегиКобыла шлёпала копытом по грязиУставший дед курил и думал о ночлегеКобыле молвил он: Быстрей в село вези!Но та тревожно в сторону леса погляделаВолков почуяла, — смекнул, тот час же дедСкачи галопом, коли жить не надоелоПока не выскочил лохматый наш сосед.Жаль, нет ружья!Свирепый хищник под вечер чертовски опасенА до села — немало вёрстПуть в тумане кобыле не ясенНе ясенГони!Но вдруг кобыла резко в сторону метнуласьПорвала вожжи и помчалась вихрем прочьТелега на бок в тот же миг перевернуласьИ дедушка был скушан в эту ночь.Жаль, нет ружья!Свирепый хищник под вечер чертовски опасенА до села — немало вёрстПуть в тумане кобыле не ясенНе ясенГони!»Казаки, вначале с недоумением, затем с улыбкой прислушивающиеся — оценили: «Складно сложил, Серёга!»; «Эко тебя бесоебит, Сярожа! Надо ещё в церкву съездить, свечку поставить!» Егор, высунувшись из кибитки — язвительно проорал: «Ещё Высоцкого перепой, ага!»
Купец, вслед за Егором залезший в кибитку, срывающимся голосом ещё раз поприветствовал: «Ну здравствуйте, потомки! Как вы там, в грядущем!? Стоит Россия?!» Егору стало стыдно юлить и вводить его в заблуждение, поэтому без политеса буркнул: «Хуево всё, Михаил Павлович… Боюсь, что того грядущего нет больше, для нас так точно. Сгорело всё в ядерном пламени и не осталось того мира, всё уничтожено»…
— Неужто турок? Али немец!? Опять война, доколе!? — Подался вперед купец. — Что за оружие у вас такое, что мир уничтожили?!
— Да там все, Михаил Павлович, англичане с американцами в застрельщиках. И вся Европа с ними. А война, она и не прекращалась, как лезли на Русь иноземцы встарь, так это у них в привычку вошло. Раз в пол-сотню лет собираются всей оравой на русского медведя, потом расползаются по своим норам, без зубов. Необучаемые! А оружие, если б вы знали — благодаря этому оружию сорок пять лет мира было у страны, боялись применить. — Егор махнул рукой. — Давайте не будем об этом, приедем, с руководством всё обсудите. Я и так вам лишнего наговорил.
— Ништо, — успокаивающе произнес купец, — мне ваш беглый немало поведал, только веры его словам нет. Пустой человечишко, чаю — повесите его, за предательство?
— Сразу точно нет, разбираться будем. Да и потом, найдут как наказать, у нас ведь давно смертной казни нет. — Несколько самоуверенно заявил Егор. Потом, вспомнив слетевшего с нарезки за последние дни брата, поправился. — А может и вздернем, нашей то России с её законами нет, будем соотносится с местным судопроизводством.
— В кнуты! — Экспрессивно заявил Михаил Павлович. — А затем четвертовать, голову на кол и затем сжечь! Как бунтовщика Емельку! Такие речи поносные вел, и на императорскую фамилию, и на честных мужей!
Егор, видя что беседа сворачивает совсем не в то русло, которое ему обозначил Серёга, решил свернуть на нейтральную тему — избегая политики. Поломал голову и зашел издалека:
— А вы не еврей часом, Михаил Павлович? Поймите меня правильно, опасения имеются, хотелось бы сразу всё выяснить.
— Вот те крест! — Истово перекрестился купец. — Сам с этим племенем воюю! Пять лет назад генерал-губернатору московскому Еропкину прошение подавали от купеческого общества дабы пресечь их козни! Так эти Лехаимы и Мойши всем кагалом принялись встречные кляузы строчить, ажно новому генерал-губернатору князю Прозоровскому продолжали писать! Добились — высочайшим указом воспретили евреям записываться в купеческие общества внутренних губерний! Только они ведь не унимаются, продолжают, где подкупом, где лестью — в купечество лезть!
Егор, в восхищении отбивая такт ладонями по коленям, затянул, безбожно фальшивя:
«Всюду киоски кавказской диаспорыВсё на бесстыжем враньеА на заборе размашисто краскою„Питер“, „Зенит“, „РНЕ“Руны и свастикаПравая классикаИли родной коловратСлышишь, братЕсли себе не вратьМожно ещё всё переиграть!»Потом, смутившись вспомнил, что не обладает ни голосом, не слухом. И поет в основном только в бане, чтоб не позориться перед Ксюхой, откашлялся:
— Не обращайте внимание, Михаил Павлович, это из песни. К сожалению — к музицированию не склонен, не могу достойно передать всё очарование и красоту этих строк. Но покажу! И с вами, чувствую — найдем общий язык!
— До сих пор они воду мутят!? — Вознегодовал купец.
— Мутят — не то слово, через сто с лишним лет всю Россию кровью умоют, чудом страна выстоит. А через сто пятьдесят лет жиды богатые своих соплеменников из бедноты в жернова бросят, и долго ещё будут спекулировать на их смерти, раздувая жалость к еврейскому народу. До пяти миллионов жертв раздуют цифры погибших евреев в той войне. А русских и народов из России в той же войне — до двадцати семи миллионов погибнет, однако жалеть будут только евреев. Мы поговорим ещё с вами, Михаил Павлович об этом, я вам такое расскажу! Только нашим не говорите, что с вами это обсуждали. Предвзято они несколько к этому относятся, оболванены пропагандой еврейской!