Криминалист 6 (СИ)

Финч переместил лупу на второй снимок, полотно Коула.
— Теперь сюда. Тот же тип перехода, от широкого мазка к детали. Общая форма похожа. Цвет правильный и плотность правильные, направление верное. Человек, писавший это, знал манеру Рейна и копировал ее грамотно. Но посмотрите на край.
Я посмотрел. Тот же переход, та же зона. Но край мазка другой. Не «ступенька», а плавное сужение, без уступа, скругленное, как мазок человека, держащего кисть под большим углом, ближе к сорока пяти градусам.
  
— Копиист видит общую картину, — сказал Финч. — Форму, цвет и композицию. Глаз перенимает результат, а не процесс. Но кисть это продолжение руки, и рука держит ее так, как привыкла, не так, как привык другой человек. Переучить угол наклона невозможно это как изменить походку. Можно притвориться, но через десять шагов вернешься к прежним навыкам.
Он выпрямился и убрал лупу на стол.
— Агент Митчелл. Это не доказательство для суда. Ни один судья не примет показания семидесятилетнего оценщика про угол наклона кисти в тридцать градусов как основание для обвинения. Это субъективная экспертиза, и адвокат защиты порвет ее за пять минут.
— Знаю.
— Но это правда.
— Я знаю, мистер Финч. Доказательство для суда у меня будет от лаборатории.
Финч посмотрел на меня. Бледно-голубые глаза, под ними глубокие морщины, результат тридцати лет работы с лупой над холстами.
— У вас есть криминалистическая лаборатория, способная анализировать холсты? Хотя вы же ФБР, у вас должно быть.
— Да. Инфракрасный спектрофотометр, газовый хроматограф. Грунтовка, пигменты, масло. Цифры, а не мнения.
Финч кивнул.
— Хорошо. Цифры и мнения разные дороги к одному месту. Главное прийти. — Он помолчал. — Я знал Виктора пятнадцать лет. Мы не были друзьями, просто знакомые по выставкам, вернисажам, тем нью-йоркским вечерам, где люди в костюмах пьют вино и разговаривают о цвете. Он рисовал честно. Без расчета, без оглядки на рынок. Рисовал так, как слышал музыку, изнутри, для себя, а потом отдавал людям. И кто-то это украл. Украл его внутреннюю музыку, понимаете?
Я убрал блокнот. Пожал Финчу руку и вышел на Дартмут-стрит. Вокруг раскинулся осенний Бостон, всюду кирпичные фасады, запах палых листьев и аромат кофе из кафе на углу. Такси до Южного вокзала, потом «Амтрак» до Нью-Йорка, потом назад в Вашингтон.
Нью-йоркское отделение ФБР сработало быстро. Судебный запрос на финансовые документы галереи «Шоу Контемпорари» оформили через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка в четверг.
В пятницу утром агент Макинтайр, тот самый, через которого я пробивал номер фургона по делу о бомбе, приехал на Мэдисон-авеню с ордером и забрал бухгалтерию.
Три картонных коробки, каждая размером примерно два на полтора фута, набитых папками, квитанциями, счетами-фактурами, расписками, банковскими выписками и налоговыми формами. Три года работы галереи «Шоу Контемпорари», с осени шестьдесят девятого по осень семьдесят второго, в картоне и бумаге.
Коробки привезли в вашингтонский офис в субботу утром спецпочтой. Я и Дэйв разложили содержимое на столе конференц-зала, длинном, на двенадцать мест, накрытом зеленым сукном, где обычно проводились совещания отдела по вторникам.
Сукно исчезло под бумагой за полчаса. Папки разложены по годам, по клиентам, по художникам.
Квитанции россыпью, неподшитые, на тонкой бумаге с надпечаткой галереи. Банковские выписки из «Чейз Манхэттен Бэнк», расчетный счет, ежемесячные, от тысяч до десятков тысяч на входе и выходе. Налоговые формы номер 1040 за три года, обязательная отчетность.
Дэйв начал с квитанций на продажу. Раскладывал в хронологическом порядке, слева направо, каждую отдельно, номер, дата, имя покупателя, название работы и цена. Я работал с расписками в получении оплаты, предположительно подписанными Рейном.
Через два часа мы получили первый результат.