Криминалист 6 (СИ)

— Рейн не пользовался готовыми холстами?
— Нет. Рейн грунтовал сам, вручную. Цинковые белила, разбавленные льняным маслом холодного отжима, два слоя, каждый после просушки предыдущего, неделя между слоями. Это наследие старой школы, так грунтовали в девятнадцатом веке, так учили в Художественной лиге Нью-Йорка до шестидесятых. Рейн окончил Лигу в шестьдесят первом и с тех пор не менял метод. Девять лет одна и та же грунтовка, одно и то же масло.
  
— А подделки?
— Готовый холст. Фабричная грунтовка. Титановые белила, обычное льняное масло горячего отжима, рафинированное. — Чен положил карандаш на стол. — Человек, писавший полотна Коула, не грунтовал холсты сам. Покупал готовые. Либо не знал о методе Рейна, либо не потрудился воспроизвести его.
— А пигменты?
Чен кивнул Эмили. Она открыла блокнот на нужной странице и прочитала, ровно, четко, как на защите дипломной работы:
— Красочный слой. Сравнение шести подлинных образцов с двумя образцами Коула. Кадмиевый желтый, в подлинниках профиль соответствует марке «Вильямсберг», американское производство, мелкосерийное, ручное перетирание пигмента, характерный широкий пик сульфида кадмия с примесью бария. В полотнах Коула кадмиевый желтый марки «Грамбахер», фабричный, профиль уже, чище, без бариевой примеси. Разница стабильная на обоих образцах. — Перевернула страницу. — Ультрамарин совпадает. На обоих образцах «Виндзор энд Ньютон», стандартная серия. Черная «слоновая кость» тоже совпадает. Белила в красочном слое, в подлинниках цинковые, как в грунтовке. В полотнах Коула титановые.
Эмили подняла глаза от блокнота и посмотрела на меня.
— Два производителя используют кадмий из разных источников. «Вильямсберг» покупает сульфид кадмия у мелкого поставщика в Коннектикуте, добавляет барит как наполнитель. «Грамбахер» у крупного, «Америкэн Цинк энд Кемикал», без барита. Спектрофотометр видит разницу. Невооруженный глаз нет.
Чен посмотрел на нее. Короткий взгляд, не проверяющий, не контролирующий, а тот, каким смотрят на человека, сказавшего ровно то, что сам собирался сказать. Одобрение, выраженное без единого слова.
Потом повернулся ко мне.
— Итан. Грунтовка разная. Масло тоже разное. Один из ключевых пигментов от другого производителя. Общий красочный стиль похож, но химический состав не совпадает по трем позициям из пяти. — Пауза. — Это не Рейн. Полотна написаны другим человеком, на другом холсте и другими красками. Я в этом уверен, как в себе.
Я смотрел на две ленты, лежащие рядом на столе. Две спектральные кривые с двумя подписями, невидимыми глазу, но абсолютные для прибора.
Финч, оценщик с тридцатилетним опытом, увидел разницу через лупу, по форме мазка и углу кисти. Чен увидел через спектрофотометр, по длине волны и высоте пика поглощения. Два разных инструмента, глаз и прибор, пришли к одному выводу.
Полотна, проданные Коулу за девятнадцать тысяч долларов как работы Виктора Рейна, но написанные кем-то другим. Кем-то, кто пользуется фабричными холстами и красками «Грамбахер» вместо «Вильямсберг».
Кто этот человек пока неизвестно. Но теперь у меня на руках не суждение оценщика, не голое высказывание «это не его рука в деталях». Теперь есть химический анализ. Цифры. Кривые. Доказательство, годное для федерального суда.
— Спасибо, — сказал я. — Оба заключения мне на стол в письменном виде, с подписями, датами, номерами приборов. Стандартный формат экспертного заключения ФБР, для прокуратуры.
— К понедельнику, — сказал Чен.
— Договорились.
Я встал и убрал ленты в папку. Посмотрел на Чена и Эмили, до сих пор находившихся рядом, за столом, в окружении блокнотов, предметных стекол и пустых конвертов.
Суббота, восемь вечера, подвал без окон, лампы дневного света, запах формалина и льняного масла. Два человека, проработавшие весь день, вместе, в тишине, в ритме, понятном только им, и нашедшие ответ, невидимый миру, но ясный, как нота камертона.
— Идите домой, — сказал я.
Чен посмотрел на Эмили. Она посмотрела на него. Это заняло всего секунду, короткую, мгновенную, когдарешение принимается без обсуждения.
— Идем, — сказала Эмили. И начала снимать халат.
Я вышел, закрыв за собой дверь. Поднялся по лестнице, вышел на Пенсильвания-авеню.
Октябрьский вечер, тусклые фонари, редкие машины, запах палых листьев. Набрал номер Николь из телефона-автомата у входа в здание ФБР, потратив десять центов. Услышал гудок, затем щелчок.
— Как результаты? — Николь не теряла времени.
— Подделки. Лаборатория подтвердила. Грунтовка, масло, пигменты, все разное. Кто-то писал на фабричных холстах красками «Грамбахер», а Рейн всю жизнь пользовался «Вильямсберг» и грунтовал сам.
— И что дальше?
— Дальше галерея Шоу. Нужно понять, кто писал эти сорок одно полотно целых три года и куда шли деньги. И нужно понять, почему Рейн мертв.
Пауза на том конце. Потом Николь сказала:
— Приезжай. Кофе на плите.
Я повесил трубку, сел в «Фэрлэйн» и поехал в Фогги-Боттом. По дороге через Джорджтаун, мимо закрытых витрин и каменных фасадов, университетского кампуса с горящими окнами библиотеки, перебирая в уме следующие шаги.
Николь открыла дверь до того, как я постучал, услышала шаги на лестнице, или просто знала, что я приеду после звонка, и ждала у двери, хотя никогда бы в этом не призналась.
Одета в домашнее, серая армейская футболка, великоватая, до середины бедра, из тех, что выдают на базовой подготовке и потом таскают до дыр. Темные спортивные брюки, босые ноги на линолеуме.
Волосы убраны в короткий хвост, лицо умытое, без косметики. Кобуры на крюке у двери нет, значит, разрядила и убрала в ящик тумбочки, как делала по выходным, когда на следующее утро не нужно на службу.
— Заходи.
На кухонном столе раскрытая «Вашингтон Пост», субботний выпуск, толстый, с цветным приложением. Газета раскрыта не на первой полосе с Уотергейтом, а на третьей странице второй тетрадки, там, где региональные новости, криминальная хроника.
Николь читала прессу как агент, а не как обыватель. Первая полоса, где политика, можно пропустить. Третья страница, про происшествия, надо прочитать.
Она прошла к плите, не спрашивая, ел ли я. Просто достала из холодильника «Фриджидэр» четыре яйца, масло, нарезанный хлеб.
Зажгла конфорку, поставила чугунную сковородку, бросила кусок масла, оно зашипело, поплыл теплый сливочный запах. Разбила яйца одной рукой, сразу два, точным движением, отработанным на армейских кухнях или на ферме в Вермонте, где завтрак на шесть человек готовят до рассвета.
На плите стоял кофейник. Я потянулся к нему, налил в чашку.
Кофе горький, густой, простоявший несколько часов, пережженный, крепкий до горечи, но горячий. Николь варила кофе утром и не выливала остатки до вечера.
Экономия или привычка. Скорее всего второе, фермерская, деревенская, зачем выливать, если можно подогреть.
Яичница приготовилась за три минуты. Николь сдвинула ее на тарелку, добавила два куска хлеба, поставила передо мной. Себе не положила, видимо, ела раньше.
— Рассказывай, — сказала она, садясь напротив, подтянув ногу под себя, держа в руках чашку с тем же горьким кофе.
Я рассказал подробнее, опуская детали, которые Николь не полагалось знать из-за тайны следствия. Коротко, по цепочке, про Коула и Бостон, про два полотна за девятнадцать тысяч.
Описал студию Рейна на Гранд-стрит и шесть образцов для лаборатории. Результат подтвердился, грунтовка разная, масло разное, один из пигментов от другого производителя. Эьто подделки.
Николь слушала, не перебивая. Глаза на мне, кофе в руках, неподвижная и сосредоточенная. Когда я закончил, задала только два вопроса.
  
— Сколько полотен прошло через галерею?
— По оценке около сорока. Точное число узнаю из бухгалтерии.
— Рейн получал деньги?
— Неизвестно. Расписки в получении есть, но подписи нужно проверить. Если кто-то подписывал за Рейна, он мог не видеть ни цента. Или видеть, но меньше, чем думает Коул.