Криминалист 6 (СИ)

Николь вернулась с чашкой кофе, белой фаянсовой, с голубой каемкой, из того же сервиза, что и тарелки для ужина. Села в дальнее кресло, поджала ногу под себя.
Первый глоток, глаза прикрыты на секунду, кофе хороший, зерна свежие, Мэри покупала зерна в лавке «Фанси Фуд» на Джорджия-авеню, не растворимый «Максвелл Хаус», а настоящий, молотый, темной обжарки.
Я достал блокнот из внутреннего кармана пиджака.
  
Дэйв посмотрел на блокнот. Потом на меня.
— Серьезно? В пятницу вечером?
— Просто один адрес. Из книги Кауфмана.
Положил блокнот на журнальный столик, раскрыл на нужной странице. Печатные буквы, синяя паста: «Говард-роуд, 47, Анакостия. 14.10. Карандаш. Без имени. Промзона у реки.»
Дэйв наклонился вперед, поставил стакан с виски на столик и прочитал запись. Потом откинулся обратно.
— И что? Я уже видел это. Что ты хочешь сказать?
— Все адреса в книге жилые. Квартиры, дома, гостиницы. Этот нет. Промышленная зона у восточного берега Анакостии. Склады, мелкие фабрики.
— Склад. Кауфман мог хранить там расходники. Бумагу, химикаты. Подвал маленький, все не поместится.
— Может. А может и нет. И еще цифра четырнадцать-десять. Не номер заказа, у Кауфмана трехзначная нумерация. Не телефон, слишком коротко.
— Дата. Четырнадцатое октября.
— Точно! Это будет через два дня.
Дэйв помолчал. Посмотрел на блокнот снова, потом на стакан с виски, потом на меня.
— Что ты хочешь?
— Завтра утром съездить посмотреть. Снаружи, не заходя. Просто глянуть, что там.
— Завтра суббота, Итан.
Я не ответил. Просто смотрел на него.
Дэйв вздохнул, глубокий, протяжный вздох человека, знающего ответ до того, как задал вопрос.
— Во сколько?
— В восемь.
Николь сидела в кресле, чашка кофе в руках, глаза на стакане, не на нас. Сказала, не поднимая взгляда:
— Он бы поехал один, если б ты отказал. Ты это знаешь.
Дэйв посмотрел на нее. Потом на меня. Потом взял стакан с виски и отпил.
— Знаю. — Помолчал. — Ладно, в восемь.
Наверху хлопнула дверь. На лестнице послышались легкие быстрые шаги, это спускалась Мэри. Появилась в дверях гостиной, лицо усталое, но спокойное.
— Заснули оба. Наконец-то. Старший хотел пить, младший потерял соску, и оба решили, что сейчас отличное время для концерта.
Она села на диван рядом с Дэйвом, подтянула ноги, взяла из его рук стакан с виски и сделала маленький глоток. Дэйв не возражал, жест привычный, отработанный за три года, один стакан на двоих, она отпивает, он допивает.
Мэри увидела блокнот на столике. Раскрытый, с записями. Посмотрела на мужа.
— Неужели?
Дэйв допил виски.
— Завтра в восемь.
Мэри повернулась к Николь. Выражение лица означало не упрек, не раздражение, а что-то давнее, привычное, ставшее частью жизни, как стирка по вторникам и укладывание детей в девять.
— Они всегда такие?
Николь посмотрела на Мэри поверх чашки с кофе.
— Не знаю. Я недавно знаю Итана. — Пауза. — Но, судя по всему, да.
Мэри рассмеялась, коротко, устало, без злости. Смех женщины, давно понявшей правила игры и решившей не тратить силы на борьбу с ними.
— Николь вы готовы к тому, что Итан не будет приезжать на ужин неделями напролет?
Моя девушка улыбнулась с пониманием. Дженнифер бы разозлилась. А Николь сказала:
— Дело в том, что я и сама часто езжу по службе. Так что это еще надо разобраться, кто будет дольше отсутствовать дома.
Девушки снова рассмеялись. Как колокольчики, мелодично.
— А если бы все-таки пришлось ждать? — настаивала Мэри. — Вас это не смущает?
Николь поправила прядь сбоку и покачала головой.
— Нисколько не смущает. Я знаю всю эту кухню изнутри. Если ты с полицейским, его отлучки неизбежны, как буран зимой. Лучше смириться чем портить себе нервы.
Это то что я хотел услышать. Дэйв переглянулся со мной и незаметно поднял большой палец.
Мы разошлись около одиннадцати. Дэйв проводил нас до двери, пожал мне руку, кивнул Николь.
В коридоре, у вешалки, пахло фланелью и детским мылом. На крючке висел плащ Дэйва, рядом детская курточка, красная, с капюшоном и аппликацией медвежонка на спине.
На крыльце Мэри задержала Николь. Дэйв и я уже шли к машине по дорожке, выложенной бетонными плитками. Позади, у двери, Мэри сказала тихо, так, чтобы мужчины не слышали, хотя на пустой улице в одиннадцать вечера слышно все:
— Заходите еще. Вдвоем.
Николь кивнула.
— Спасибо за ужин.
Две женщины стояли в прямоугольнике света из открытой двери, Мэри в клетчатом платье и фартуке, Николь в зеленом пиджаке с оружием в сумочке. Потом Николь развернулась и пошла к машине, и дверь за Мэри закрылась.
В машине Николь молчала. Я завел двигатель, включил фары, выехал с Мэйпл-авеню на Джорджия-авеню, в сторону центра. Улица пустая, фонари бросали конусы желтого света на тротуары, листья кленов тихо кружились в воздухе, красные и рыжие, подсвеченные снизу.
Две минуты царила тишина. Потом Николь сказала:
— Она скучает по работе. Я имею ввиду Мэри.
— Это настолько заметно?
— Мне да.
Больше ничего не сказала. Откинула голову на спинку сиденья и смотрела на дорогу, на мелькающие фонари, на силуэты пригородных домов за окном.
Я вел машину на юг, по Джорджия-авеню, через Силвер-Спринг, мимо закрытых магазинов и темных парковок, мимо бензоколонки «Тексако» с погашенной вывеской и закусочной «Хот Шоппс» с единственным горящим окном.
Радио молчало. Двигатель тянул ровно, подвеска поскрипывала на стыках асфальта.
Четырнадцатое октября. Понедельник. Через два дня.
Адрес без имени, цифра без объяснения, промышленная зона у реки. Может, ничего. Может, склад с бумагой и скипидаром, и карандашная пометка просто напоминание о доставке.
Кауфман не записывал цены карандашом. Кауфман вел книгу перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами, аккуратным мелким почерком с наклоном влево.
Все суммы обычно писал чернилами. Все имена и адреса тоже чернилами. Кроме одного. Как будто кто-то дописал позже, второпях, или как будто Кауфман не хотел, чтобы эта пометка выглядела частью основной записи.
Завтра в восемь. Просто съездить и посмотреть. Снаружи, не заходя.
Николь рядом дышала ровно, глаза закрыты. Может, задремала. Серебряная цепочка с подковкой поблескивала в свете встречных фар.
Я свернул на Шестнадцатую улицу, к центру. Вашингтон лежал впереди, огни Капитолия и Монумента на горизонте, белые, далекие, неподвижные. Город, в подвалах и складах которого люди делали паспорта, прятали коробки и записывали карандашом даты, значение которых я пока не понимал.
14.10.
Два дня.
  
Глава 14
 
Пятно
 
Суббота. Утро серое, плотное, октябрьское, из тех вашингтонских рассветов, когда небо висит так низко, что кажется, до него можно дотянуться рукой с крыши трехэтажного дома. Температура около пятидесяти градусов по Фаренгейту, ни дождя, ни солнца, просто ровная серая пелена от горизонта до горизонта.
Дэйв ждал у бордюра на Мэйпл-авеню, в восемь ноль-ноль, как договаривались. Я подъехал на «Фэрлэйне», Дэйв сел на пассажирское, хлопнул дверью. В руке бумажный стакан с кофе из кухни, на куртке след томатного соуса, видимо, Мэри опять готовила с утра, или не отстирала вчерашний фартук, или и то и другое.
— Доброе утро, — сказал я.
— Суббота, — ответил Дэйв, подняв указательный палец вверх. Как будто этим все сказано.
Я выехал на Джорджия-авеню, на юг, к центру. В субботу утром пригороды Силвер-Спринга пустые, ни школьных автобусов, ни служебных машин, только редкие ранние покупатели у дверей «Пиплс Драгстор» на углу и почтальон в серо-голубой форме, катящий тележку по тротуару.
  
От Силвер-Спринга до Анакостии через центр Вашингтона около сорока минут, если ехать по Шестнадцатой улице на юг, потом по Пенсильвания-авеню на юго-восток и через мост Одиннадцатой улицы. Маршрут простой, я проложил его накануне вечером по карте «Рэнд Макнэлли» на кухонном столе, пока Николь мыла посуду после разогретого супа «Кэмпбеллс».