Криминалист 6 (СИ)

— Мой клиент готов рассказать об обстоятельствах получения документа. Взамен мы рассчитываем на письменное подтверждение от прокурора о том, что сотрудничество будет учтено при определении меры наказания. Мы также просим рассмотреть возможность замены тюремного срока на депортацию с запретом въезда.
— Я передам вашу просьбу прокурору, — сказал я. — Но для начала мне нужно услышать, что именно ваш клиент может рассказать.
  
Фишер кивнул клиенту. Тот молчал несколько секунд, глядя на стол. Потом заговорил, негромко, ровно, на том же безакцентном английском.
Только теперь, когда он произносил более длинные фразы, я различил легкий призвук в гласных. Не среднезападный, восточноевропейский. Польский или чешский, трудно определить точнее.
— Я приехал в Штаты в шестьдесят девятом. По туристической визе. Из Канады. В Канаду попал из Европы. Детали неважны. Виза истекла, я остался. Нелегально. Работал на стройках, на фермах, везде, где платили наличными и не спрашивали бумаги. Через два года знакомый из польской общины в Балтиморе сказал мне, что есть человек, через которого можно получить американские документы. Настоящие. Не подделку, а настоящий паспорт.
— Имя знакомого? — спросил я.
— Стефан Ковальский. Работал в порту. Я не знаю, жив ли он. Мы больше не поддерживали связь.
— Дальше.
— Ковальский свел меня с человеком в баре. «Ред Аукс», на Ист-Балтимор-стрит. Знаете район? Между Бродвеем и Хайленд-авеню. Бывший еврейский квартал, сейчас там кто угодно, поляки, итальянцы, чернокожие. Бар на углу, красная вывеска, пиво «Нэшнл Боемиэн» в бочках.
Я знал этот район. Ист-Балтимор-стрит в тысяча девятьсот семьдесят втором это длинная полоса от даунтауна до Хайлендтауна. Там стрип-клубы, дешевые бары, ломбарды, обувные мастерские и похоронные бюро.
Когда-то центр еврейской жизни Балтимора составляли синагоги, мастерские, кошерные лавки на каждом углу. К семидесятым большинство еврейских семей переехали на северо-запад, в Пайксвилл и Оуингс-Миллс, но старые вывески кое-где еще проступали под свежей краской, и несколько магазинов держались, портные, часовщики и ювелиры.
— Я пришел в «Ред Аукс» вечером, в пятницу, — продолжал Уилки. — Народу немного. Стойка, шесть столов, телевизор на стене, показывали бейсбол, «Ориолс» играли. Заказал пиво, сел у стойки. Через десять минут подошел человек. Лет пятьдесят, может чуть старше. Невысокий. Хорошо одет, не для этого бара, понимаете? Серый костюм, галстук, ботинки начищенные. Сел рядом, заказал виски. Потом заговорил с барменом на идише, не со мной, с барменом. Бармен ответил тоже на идише. Они поболтали минуту, посмеялись. Потом этот человек повернулся ко мне и сказал по-английски: «Стефан прислал вас?» Я кивнул. Он сказал: «Называйте меня Лев.»
— Лев, — повторил я. — Только Лев? Без фамилии?
— Без фамилии. Лев. Как лев. — Уилки чуть дернул уголком рта, не улыбка, а тень усмешки. — Он спросил, что мне нужно. Я сказал, документы. Он спросил, какие именно. Я сказал паспорт. Он кивнул и сказал, двести долларов задаток сейчас, восемьсот при получении. Итого тысяча. Наличными.
— Вы заплатили двести?
— Да. Прямо там, у стойки. Двумя купюрами по сто. Он убрал деньги во внутренний карман пиджака, не пересчитывая. Потом спросил мое настоящее имя, я соврал, разумеется. Попросил фотографию, две штуки, два на два дюйма, анфас, белый фон. Сказал, принесите на следующей неделе, оставьте бармену в конверте. Через неделю после этого заберите готовое у бармена. Все.
— Вы с ним больше не встречались?
— Нет. Через неделю принес фотографии в конверте, отдал бармену. Еще через неделю пришел снова, бармен дал мне конверт. Внутри паспорт и свидетельство о рождении. И записка «Восемьсот.» Я оставил деньги бармену. Все.
— Опишите «Льва» подробнее. Рост, вес, лицо, руки.
Уилки прикрыл глаза на секунду.
— Около пяти футов шести дюймов. Фунтов сто пятьдесят. Лысоватый, остатки волос седые, зачесаны назад. Лицо круглое, без морщин, розоватое. Очки в толстой оправе, черной. Я запомнил руки. Пальцы короткие, но подвижные. На указательном пальце правой руки мозоль. Как у человека, часто работающего с пером или инструментом. И на ногтях темные пятна. Чернила или краска, не смылись до конца.
Я записал все в блокнот.
— Этого достаточно на сегодня, — сказал Фишер, закрывая портфель.
Я вышел из допросной. В коридоре постоял минуту, глядя в окно на балтиморскую улицу, мокрый после ночного дождя асфальт, припаркованные машины, почтальон в синей куртке «Ю-Эс Мэйл» толкающий тележку мимо газетного киоска. Потом спустился на парковку, сел в «Форд», достал из бардачка складную карту Балтимора, «Рэнд Макнэлли», потрепанную, с масляным пятном на обложке.
Развернул на коленях, нашел Ист-Балтимор-стрит. Обвел карандашом участок между Бродвеем и Хайленд-авеню. Район, где сидел «Лев» за стойкой бара и пил виски под бейсбол «Ориолс». Район, откуда мертвые дети возвращались на бумагу живыми людьми.
Пора ехать обратно в Вашингтон.
Ответы пришли через три дня, не все, но достаточно.
Первым прибыл конверт из Кливленда, округ Кайахога. Мистер Новак сдержал слово.
Внутри рукописное письмо на бланке «Бюро записей» и приложение на трех страницах. Новак проверил выдачу за тысяча девятьсот семьдесят первый и семьдесят второй годы.
Среди запросов на повторные копии свидетельств о рождении лиц сорок третьего года рождения обнаружились четыре, для которых нашлись совпадения в реестре смертей. Четыре мертвых младенца, чьи свидетельства о рождении запросил один и тот же заявитель, некий Р. Штейн, обратный адрес «до востребования», Балтимор, Мэриленд. Все четыре запроса пришли в конвертах из одной и той же пачки, Новак обратил внимание, что номера на марках шли подряд.
Вторым пришел ответ из Колумбуса, округ Франклин. Миссис Хендерсон нашла два запроса с аналогичным профилем, свидетельства о рождении детей, умерших в младенчестве в сороковых годах, запрошенные по почте в семьдесят первом. Заявитель все тот же Р. Штейн, тот же обратный адрес.
Третьим я получил конверт из Хагерстауна, штат Мэриленд, округ Вашингтон. Клерк нашел один запрос: свидетельство мальчика, родившегося в тридцать девятом, умершего в сорок первом. Заявитель конечно же, Штейн. Балтимор.
Я разложил три письма на столе рядом с картой восточного побережья. Кливленд на северо-западе. Колумбус южнее, в центре Огайо. Хагерстаун это западный Мэриленд, на полпути между Питтсбургом и Балтимором.
Три точки. Если провести линии от каждой к Балтимору, получался треугольник, вершиной направленный на юго-восток, к Чесапикскому заливу.
Это не случайные поездки и не случайные загсы. Это маршрут, спланированный, методичный. Человек ездил по архивам штата за штатом, собирая мертвых детей, как грибник собирает грибы, спокойно, аккуратно, по проверенной тропе. И каждый раз возвращался в Балтимор.
Р. Штейн. Обратный адрес «до востребования». Ни один загс не попросил удостоверение личности, запросы приходили по почте, деньги прилагались, клерк выписывал копию и отправлял на указанный адрес. Три доллара за свидетельство. Три доллара за чужую жизнь.
Вечером того же дня в кабинет заглянул Дэйв. Он провел два дня на телефоне с совершенно другой стороны дела, и результат стоил ожидания. Дэйв сел на угол стола, положил перед собой машинописный лист и сказал:
— Я запросил через «Ассоциацию печатников Мэриленда» список типографий в Балтиморе и Вашингтоне, закупавших хромат свинца в семьдесят первом и семьдесят втором. Хромат свинца это пигмент, основа для государственных чернил. В обычной коммерческой печати он почти не используется, слишком дорого и токсично. Закупки идут через трех-четырех оптовых поставщиков на все Восточное побережье. Я позвонил каждому, попросил списки клиентов за два года. Два поставщика сразу изъявили готовность сотрудничать, третий потребовал официальный запрос.
  
Он пододвинул лист ко мне.
— Восемь предприятий. Три крупные типографии с государственными контрактами, печатают бланки для федеральных агентств. Две университетские лаборатории, закупают для исследований. Одна «Бюро гравировки и печати» в Вашингтоне, они сами производят паспортные чернила. Остались две коммерческих типографии.