Криминалист 6 (СИ)

Я выложил на стол три архивных паспорта.
— Можешь сравнить? Три настоящих подписи клерков, против подписи на паспорте Уилки.
— Эмили, — снова сказал Чен.
Она поняла без объяснений. Взяла первый архивный паспорт, раскрыла, положила на предметный столик вместо паспорта Уилки.
Склонилась к окулярам. Через минуту рассмотрела второй. Потом третий. После каждого осмотра записывала наблюдения в блокнот, двумя-тремя строками, коротко.
  
Я видел через ее плечо записи: «Образец 1, подп. клерка, амплитуда колебаний нерегулярная, затухает к концу, пиковые значения в точках смены направления. Образец 2 аналогично, более крупный размах, вероятно старший по возрасту человек. Образец 3 — минимальные колебания, ровный почерк, но затухание к концу присутствует.»
Сорок минут на все три. Чен проверил каждый ее вывод, заглянув в окуляры после нее. Ни разу не поправил. Потом выпрямился и сказал:
— Все три архивных подписи органические. Разброс параметров случайный, индивидуальный для каждого клерка. Подпись на паспорте Уилки механическая. Это не кустарь с чернильницей и дрожащей рукой. Это мастерская с оборудованием. Пантограф, набор шаблонов, чертежный стол. Это сделал человек, способный достать или построить такой инструмент.
Я записал. Потом сказал:
— Мне нужно еще кое-что. Печать паспортного бюро на странице данных. Можешь определить состав чернил?
Чен посмотрел на меня, потом на печать, круглый фиолетовый оттиск справа от фотографии. Стандартная печать «Паспортного бюро, Государственный департамент».
— Для точного анализа нужен соскоб, — сказал он. — Микроскопический. Скальпелем, с самого края, где видно утолщение чернильного слоя. Полквадратного миллиметра хватит.
— Делай.
Чен взял скальпель из набора, тонкий, как хирургический, с лезвием номер одиннадцать, остро заточенным. Навел микроскоп на край печати. Одним движением, коротким, точным, почти незаметным, снял с поверхности бумаги крошечный фрагмент чернильной пленки.
Перенес на предметное стекло кончиком пинцета. Стекло отправилось в держатель прибора у дальней стены, инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер», модель 621, с решеточным монохроматором.
Прибор занимал полстола, корпус бежевого металла, шкала длин волн за стеклянным окошком, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером. Чен включил питание, прибор загудел, стрелка самописца дрогнула и замерла.
Прогрев занял пять минут. Потом Чен установил образец, задал диапазон сканирования и нажал кнопку пуска.
Самописец ожил. Перо медленно поползло по бумаге, вычерчивая спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый из которых соответствовал определенной химической связи в составе чернил.
Бумажная лента ползла со скоростью полдюйма в минуту. Чен стоял рядом, наблюдая за пиками. Эмили подошла и встала чуть позади, не мешая, но видя ленту.
Полный спектр занял двадцать пять минут. Чен оторвал ленту, разложил на столе, взял линейку и карандаш. Отметил основные пики, надписал длины волн.
— Хромат свинца присутствует, — сказал он. — Стандартный пигмент для государственных печатей. Берлинская лазурь тоже есть. Связующее звено льняное масло. Все компоненты правильные.
— Но?
Чен посмотрел на ленту еще раз. Потом достал из шкафа другую ленту, архивную, с надписью карандашом: «Эталон, печать Госдепартамента, серия 1970». Положил рядом.
Две кривые шли параллельно, одна под другой. Основные пики совпадали. Но в области длин волн между девятьюстами и тысячей ста обратных сантиметров, там, где поглощали хроматы, высота пиков отличалась.
— Соотношение хромата свинца к берлинской лазури, — сказал Чен. — В государственном стандарте сорок семь к двадцати трем, плюс-минус полпроцента. Заводское смешивание на «Бюро гравировки и печати» дает идеальную повторяемость. Здесь же сорок три к двадцати пяти. Расхождение около четырех процентов по хромату.
Эмили стояла, глядя на ленты. Потом сказала негромко:
— Это значит, кто-то смешивал состав вручную? По памяти или по рецепту?
Чен повернулся к ней:
— По рецепту. Очень хорошему рецепту. Четыре процента это ничтожная погрешность. Вслепую, без спектрофотометра, такую точность не достичь. Тот, кто смешивал, знал формулу и работал аккуратно. Но заводского оборудования не имел, ручное смешивание всегда дает разброс, и четыре процента укладываются ровно в диапазон ручной работы.
— Профессиональный полиграфист, — сказал я. — Знает рецептуру государственных чернил. Имеет доступ к компонентам, хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло. Имеет пантограф для копирования подписей. Возможно это бывший сотрудник «Бюро гравировки и печати» или типографии, выполняющей государственные заказы.
Чен промолчал. Он не делал выводов за пределами лабораторных данных, это как раз и ценно. Я записал результат в блокнот, поблагодарил обоих и ушел, забрав паспорт Уилки обратно в конверт. Архивные паспорта оставил, Чен хотел провести дополнительное сравнение бумаги на просвет и зафиксировать все в лабораторном журнале.
На третьем этаже пахло кофе, табаком и тонером от копировального аппарата в конце коридора. Я сел за стол, положил перед собой блокнот с тремя колонками: «Штат», «Номер загса», «Результат». Снял трубку телефона, набрал ноль.
— Коммутатор ФБР, — ответил женский голос.
— Межгород, пожалуйста. Кливленд, Огайо. «Бюро записей актов гражданского состояния» округа Кайахога.
— Одну минуту, агент.
Щелчок. Тишина. Потом раздались длинные гудки, далекие, с характерным эхом межгородской линии. Пауза. Снова гудки. Прошла минута, потом две. На третьей послышался щелчок соединения.
— «Бюро записей», Кайахога-каунти.
— Доброе утро. Специальный агент Итан Митчелл, Федеральное бюро расследований, Вашингтон. Мне нужно поговорить с заведующим архивом.
Пауза.
— С заведующим? По какому вопросу?
— Федеральное расследование. Мошенничество с документами.
Еще одна пауза, потом звук, с каким трубку кладут на стол, шаги, отдаленный женский голос: «Мистер Новак, вас… из ФБР…» Минута ожидания. Шуршание.
— Новак слушает.
— Мистер Новак, агент Митчелл, ФБР. У меня к вам вопрос, на первый взгляд необычный. Запрашивал ли кто-нибудь в последние два года повторные копии свидетельств о рождении лиц, родившихся между тысяча девятьсот тридцатым и пятидесятым годами и умерших в младенческом возрасте, до одного года?
Тишина.
— Извините, агент, я не уверен, что правильно понял. Вы спрашиваете про свидетельства о рождении… мертвых детей?
— Именно. Меня интересует не само свидетельство, а факт запроса. Кто приходил или присылал письмо с просьбой выдать копию. Имя заявителя, дата, форма обращения, лично, по почте, через адвоката.
— Хм. — Новак помолчал. — Мы выдаем около четырехсот копий в месяц. За два года это почти десять тысяч документов. Большинство запросов почтовые. Мы не проверяем, жив ли указанный в свидетельстве человек. Мы проверяем только наличие записи в реестре. Если запись есть, выдаем копию. Три доллара, конверт с обратным адресом.
— Я понимаю, мистер Новак. Но ведете ли вы журнал выдачи? Запись о том, кто запросил, на чье имя и когда?
— Ведем. Книга регистрации, рукописная. По месяцам. Но в ней только имя заявителя и имя, указанное в свидетельстве. Нет графы «жив или мертв». Чтобы найти то, что вы ищете, мне пришлось бы вручную сверять каждый запрос с реестром смертей. За два года. Десять тысяч запросов.
— Я не прошу сверять все десять тысяч, — сказал я. — Начните с тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Конкретно. Все выданные за последние два года копии свидетельств о рождении людей, родившихся в сорок третьем. Потом проверьте, есть ли среди них записи о смерти в том же году или в сорок четвертом.
  
— Это… сужает зону поиска. — Новак задумался. — Сорок третий год это тысяча двести, может полторы тысячи записей о рождении в округе. Запросов на повторные копии за два года, ну, может, сорок-пятьдесят. Проверить их в реестре смертей… — Он прикинул. — Дня два работы. Может три.