Млечный путь

Мне начало уже все это надоедать.
— Вызвать демонов, это пожалуйста, не пройдет и минуты, как они будут у ваших ног! — вдруг раскричался старичок. — Но вот чтобы изгнать… тут я пас. А демоны… Что их изгонять-то? Меня вот выгнали из хореографического училища, и что? Остался я со своим демоном, — он гнусно хихикнул, — один на один. Ах, какие там были девушки, пальчики оближешь! Если бы я был шарлатаном, то посоветовал бы вам обратиться к…
— К церкви?
— Да, там бы вам с помощью силы, веры и поста…
— Силы веры, поста и молитвы, — поправил я его.
— Да-да! Силы веры, поста и молитвы! Впрочем, сам я в это не верю, сколько ни постись, сколько ни расшибай себе лоб в молитве, толку не будет, пока вы сидите без денег… Уж поверьте мне. Запомните, жизнь проста. Три ступени: рождение, собственно жизнь и… расплата. Последнее самое важное! Может, вам попробовать пообщаться с шаманом? Я знаком с одним таким. Запросто вызывает духов и, кажется, умеет загонять их обратно. Дам-ка я вам адресочек…
Зачем нам с Риткой шаман? Чтобы он, пока мы будем с ней предаваться радостям любви, плясал, гугниво подпевая и гремя бубном?
Из вежливости, вернее, из сострадания мы посидели у старичка еще полчаса. Одарил я этого жуликоватого страдальца по-царски. Мне было его жаль.
Когда мы ехали домой, Рита после затянувшегося молчания сказала:
— Главный демон… Это он правильно сказал, этот старичок… У каждого — свой. Помнишь, он еще сказал что-то о времени?
— Помню, — ответил я задумчиво. — Он сказал, что время это совсем не то, что о нем говорят и что выдумал о нем смертный человек, который только и думает, как бы время остановить, чтобы подольше задержаться на этом свете. Что время не движется от начала к концу. Что оно вообще никуда не движется. Это значит, что его и останавливать-то не надо. Время — это окаменелая вечность. Сдается мне, что не так уж он и прост, этот божий одуванчик.
— Он еще добавил, что, поскольку время стоит на месте, душа человека не умирает и может вселиться во вновь родившегося младенца. Не только в того, кто родится завтра, но в того, кто родился много веков тому назад. Значит, твоя душа может вселиться в человека Средневековья. Или в древнего римлянина.
— В римлянина? Это бы мне подошло.
Наконец-то купили шубу. Огромную! Из баргузинского соболя. А может, и не из соболя. Может, из арктического медведя.
— Она не лезет ни в шкаф, ни в чемодан! — кричала Рита.
Мы с Ритой вели замкнутый образ жизни. Новыми знакомыми и уж тем более друзьями не обзаводились. Да и желания такого не было. Незримая стена отделяла нас от мира людей.
Две недели мы с Ритой бродили по городу, по его старинным улочкам, допоздна засиживаясь в барах и ресторанах. Осчастливили своим посещение местную оперу. Давали Вагнера. Судя по кислым лицам моих соседей по ложе, я не был единственным, кто, страдая, высидел до конца. Рита заснула на Вольфраме. Завидую. Уснуть, когда состязание в полном разгаре, когда артисты, ревя в три горла, пытаются переорать друг друга…
Я был полностью на стороне Владимира Набокова, который в 1934 году после венской премьеры поставил «Тангейзеру» убийственный диагноз: «Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи». С тех пор, на мой взгляд, мало что изменилось: те же картонные доспехи и утробные голоса, словно певцов душат в пустой бочке из-под квашеной капусты. Та же подкупленная клака. И те же партерные эстеты-меломаны, восторженные, шумные, неуемные, которые после каждого акта до красноты отбивают ладони и дурными голосами ревут: «Браво!!!»
Не понять мне многого. Видно, не дано. Ненавижу Вагнера. Я вообще многих ненавижу. И не только композиторов. Вчера возненавидел таксиста. Потому что он повез меня кружным путем. Невинный обман, обычный для таксиста. Но я его тут же возненавидел. Даже задрожал от ярости. Так недолго превратиться в мизантропа. А что? Совсем не плохая перспектива. Только сделаю исключение для так называемой лучшей половины человечества, хотя именно женщины заслуживают ненависти больше всего.
 
Боюсь, пройдет совсем немного времени, и я возненавижу себя. Все идет к этому. Начало положено: во время бритья я каждый день вижу не себя, а мертвую голову Бублика. Таким образом, я каждое утро брею ненавистное лицо мертвеца. Только и разницы, что ухо пока на месте.
Рита, как может, помогает мне справляться с тоской. Не знаю, что бы я без нее делал. Я начинаю испытывать к Рите нечто, что можно назвать вялым предвестником любви. Разумеется, это не любовь в чистом виде, не болезнь, но что-то настолько близкое к ней, что я начинаю опасаться за себя: я с трудом подавляю в себе ревность к ее прошлым подвигам. Печальный опыт подсказывает, что это первый симптом опасного недуга. Моя слабость — неожиданная для меня самого себя влюбчивость. Как убийца с кривым ножом, в любой момент она готова поразить тебя в сердце. Пора бы себя немного осадить. Хотя у ревности есть одно положительное свойство: ревность усиливает половое влечение, доводя его до повышенных, прямо-таки звероподобных вершин. И ощущения при этом настолько распутны, богаты, глубоки и разнообразны, что не возникает желания их сдерживать.
* * *
Есть такая разновидность шутников-весельчаков, которые в любой момент готовы предаться грусти. Так вот, я один из них. Это не недостаток и не достоинство. Это данность, с которой не хочется мириться: скверно, когда ты грустишь по всякому поводу.
Надо не грустить, а кормиться простыми истинами. Простые истины — это те, что валяются под ногами. Например, доступные женщины. Одна из них сейчас идет по улицам старинного города и держит свою руку в моей руке, и несет милую чепуху, рассчитывая на мою доброту и щедрость. И мне это по душе. Пусть жизнь играет всеми своими грубыми красками. Женщина и мужчина. Обоим хорошо. Это простая истина. Или моя церквушка в Мушероновке с сияющим зеркальным крестом. Это тоже простая истина. Но так ли уж она проста? Почему я дал деньги на ее возведение? Поддавшись внезапному порыву? Из страха перед исчезновением, в болезненной надежде, что после смерти не все потеряно и я буду еще чего-то стоить? И постройка церкви угодна небесам и поможет мне в бронировании удобного местечка в райских кущах? Не стоит лукавить перед самим собой: конечно, я ее построил потому, что хотел замолить грехи, уповая на Господа, который, как утверждает Библия, испытывал необъяснимую слабость по отношению к целым полчищам блудных сыновей. А я и был тем самым блудным сыном, который мечтает о том, чтобы кто-то пожалел и простил его.
Наверно, не меньше половины церквей в России восстановлено на грешные деньги. У бандитов стало модным давать деньги попам. Сто лет назад одни бандиты из идейных соображений разрушали церкви, другие, из страха перед возможным возмездием, — уже в наши дни их восстанавливают. Кто из них лучше? По мне — нынешние. Прежние отплясывали на развалинах того, во что столетиями верили их предки, которым, кстати, они обязаны жизнью. Нынешние — пусть для вида — хотя бы каются.
 Глава 49 
 
Я на пару дней смотался в Москву. Встретился с Бутыльской.
— Там, в банковской ячейке, был второй ключ, — тихо сказал я ей. — А рядом — письмо. Сказать, что там было написано?
— Наверно, какая-нибудь глупость? Чего ждать от идиота…
 
— «Когда игра заканчивается, пешка и ферзь падают в одну и ту же коробку».
Бутыльская задумалась.
— Любопытно. Что он этим хотел сказать? Ага, все понятно, недоносок спятил незадолго до того, как ему открутили голову. А ключ?..
— Вот, — я протянул Бутыльской ключ, отливающий золотом.
Бутыльская взяла ключ, повертела его в руках и расхохоталась.
— Это же анодированный ключ от детского конструктора! Теперь без риска ошибиться можно утверждать — племянничек спятил. Или… Или решил надурить потенциального вора. Допускаю, что перед смертью его посетило кратковременное просветление, и он решил на прощание пошутить. Шутка — это же фамильный стиль Бубликов. Еще мой дед в одна тысяча девятьсот тридцать седьмом году…