Млечный путь

* * *
Слова Корытникова искушали меня. Я получал от него то, что хотел получить, — подтверждение своим прельстительным грезам.
Но сомнения, сомнения! Ах, опять эти сомнения! Отнять чью-то жизнь… Кто дал мне право распоряжаться судьбой другого человека, кто дал мне право перерезывать волосок, на котором держится чья-то жизнь? Перерезать этот волосок, как известно, может лишь тот, кто подвесил. И в то же время, если… если всемогущий Господь по причине перегруженности работой в виде исключения передоверит — или, лучше сказать, делегирует — это право кому-либо из смертных, мне, например?.. Ведь все мы создания Господа, все мы Его дети. Ни один наш шаг не совершается без Его ведома, а подчас и одобрения. Означает ли это, что моя рука — это в то же время и десница Господня?.. Означает ли это, что и мне Создатель мог передоверить это право? И не нужно никакого Басманного суда?
 Глава 3 
 
— Илюша, тебе надо потренироваться, набить, так сказать, руку, поднабраться опыта, — говорил Корытников, озабоченно поглядывая на меня. — Было бы большой ошибкой сразу начинать с живого человека. Начни…
— С мертвого?..
— Ты не понял меня. Начни… — он на секунду задумался, — начни, ну, хотя бы с кошек. Да-да, отличная идея! Именно с кошек!
— С кошек?.. — я чуть не поперхнулся. — Только этого не хватало!
— Не понимаю, чем тебе не нравятся кошки?
— В том то и дело, что нравятся.
— Вот и прекрасно! Если сумеешь придушить голыми руками сопротивляющегося, мяукающего кота, который к тому же тебе еще и нравится, ты преодолеешь в себе постыдную слабость, называемую жалостью. Накопив кровавый опыт, ты потом без труда экстраполируешь его на более серьезный объект. Если тебе покажется мало одного кота, придуши второго. А там и третьего. Души их одного за другим, не зная пощады! Будешь душить их до тех пор, пока не станешь получать от этого эстетического наслаждения!
— То есть пока не превращусь в садиста…
— Глупец! Пока не передушишь всех котов в округе и не закалишь тем самым свою волю!
— Но где я возьму столько котов? — Я представил себе, как, грохоча каблуками по кровельному железу, гоняюсь за кошками по крышам. — Начну-ка я лучше с сизарей, — примирительно сказал я. — Наставлю силков…
— Чушь! — он замахал руками. — Голуби, конечно, не самые симпатичные из пернатых. Гадят где ни попадя… да и заразу разносят. Голуби мира, черт бы их подрал! Обосрали чугунные и мраморные головы основоположников научного коммунизма! Маркса не пощадили! Премерзкая птица. Но ты посмотри, как голуби заботятся о своем потомстве! У меня под окнами растет ольха. Дрянное, надо сказать, деревце — кривое, чахлое и качается, стоит только чуть ветру подуть. И вот там, на этой самой ольхе, на тонюсенькой веточке, какая-то полоумная горлица свила гнездо и снесла яйца. Днем солнце жарит, ночью ливень хлещет и ветер свищет! Условия невыносимые! Словом, ветер воет, гром грохочет, синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. А ей все нипочем, сидит себе на яйцах, раскачивается да глаза пучит. И так две недели, пока не высидела птенцов. Героическая птица! Скажи, мог бы ты полмесяца, пуча глаза, просидеть на дереве?
— Нет, не мог бы.
— Вот и я о том же. Так что начинай с котов. Нечего их жалеть.
Но кошек я не тронул. Я сделал лучше: я воспользовался методом мысленного эксперимента, придуманного еще римским философом Лукрецием, а в более поздние времена доработанного и научно закрепленного знаменитым физиком Шредингером, настольной книгой которого, по всей видимости, была книга о Чеширском коте. Этот кот, как известно, имел обыкновение исчезать, оставляя после себя сардоническую улыбку. Каждый вечер я усаживался в кресло, закрывал глаза, сосредоточивался, создавал в воображении улыбающихся котов и усилием воли хладнокровно умерщвлял их. Спицей. Точно в сердце. Щадящая, милосердная смерть. Коты дохли один за другим. Вернее, исчезали, как бы растворяясь, развеиваясь в воображаемом воздухе. И, разумеется, оставляя после себя вышеозначенную сардоническую улыбку. Доказывая тем самым, что к моему эксперименту они относятся хотя и язвительно, но в целом не без одобрения.
 
Всласть напрактиковавшись на виртуальных котах, я спустя короткое время почувствовал, что во мне клокочет стремительно нарастающее желание испытать себя в настоящем деле. Я позвонил Корытникову.
— Ты рвешься в бой? Восхитительно! Такого я тебя люблю! — кричал он. — Потерпи, уж близок миг, уж близок час, осталось ждать совсем недолго. А теперь слушай и запоминай! Чем солидней куш, тем больше шансов остаться на свободе. Так повелось с давних пор. Повторяю, чем значительней добыча, тем легче уйти от ответственности. Если ты попался на краже буханки хлеба, тебя жалеть тебя не станут: два года тебе обеспечены, это как пить дать. А вот если ты возглавил банк или стал у штурвала государственной корпорации, физически устранив конкурентов, и уже через год-два попал в списки «Форбс», тебя ждет не суд, а признание заслуг и высокий орден. Твоя фатоватая физиономия, облагороженная плакатными сединами, засветится на экранах телевизоров. К чему это я?.. А к тому, что если будешь мелочиться и тырить батоны, сядешь по полной. Исхитришься украсть миллион, будешь жить как у Христа за пазухой. Так вот, Илюшенька, тебя ждет миллионное дело! Я пока по горло занят подготовительной работой, осуществляю, так сказать, рекогносцировку местности… ну, и прочее. Поверь, я делаю все, чтобы преподнести тебе клиента в готовом виде на тарелочке с голубой каемочкой. Когда придет время, тебе останется только нанести колонковой кистью завершающий мастерский мазок, то есть проникнуть в квартиру и изъять драгоценности. И помни: никаких свидетелей! Это залог успеха! Нет свидетеля — нет дела! Востри спицы! И изучай главу об искусстве перевоплощения! Штудируй Станиславского.
Каждую беседу он завершал этими словами. И очень скоро мне посчастливилось воспользоваться его советами: глухой ночью, приклеив фальшивую бороду…
* * *
— Соблаговолите назвать свое имя, уважаемый, — с подчеркнутой учтивостью обратился я к обрюзглому дородному мужчине, который взирал на меня глазами, полными ужаса, — ведь должен же я знать, кого граблю.
Я понимал, что затеваю ненужный разговор, но остановиться не мог. Тут уж ничего не поделаешь: я склонен к абстрактным беседам, этим невинным недугом я заразился еще в пору своей шальной филологической юности. Мы, гуманитарии, любим потрепаться по поводу и без повода.
— Ну-с, как же вас зовут, любезнейший? — повторил я. Во рту у меня перекатывался малюсенький камушек. Я слегка шепелявил, и с непривычки мне было трудно говорить. Зато голос изменился до неузнаваемости.
— Ген-гис-рат… — бессильно ворочая языком, прошептал толстяк. Обливаясь сердечным потом, он сидел на полу в очень неудобной позе, руки его были связаны за спиной. Рядом валялась книга в черном коленкоровом переплете. Это была Библия, во время нашей короткой потасовки сброшенная с полки. Упав, она раскрылась на 21-м псалме Давида. «Он просил у тебя жизни…» — успел прочесть я.
— Вы что, верующий? — спросил я.
Он отрицательно замотал головой.
— Избави боже! Это женина.
— Итак, в третий раз повторяю вопрос: ваше имя?
— Ген-рих-нат… — предпринял он еще одну попытку. Мужчина прерывисто дышал, и слова давались ему с трудом.
 
Я достал из кармана еще один камушек. Осторожно вложил его в рот своему оппоненту.
— Так вам будет легче отвечать на вопросы, — мягко сказал я, — да и голос окрепнет, обретя аристократическую звучность. Это метод знаменитого крикуна Демосфена. Он, помнится, еще в четвертом веке до нашей эры, перекрывая бурю, на берегу Тирренского моря орал как иерихонская труба, шлифуя дикцию. Ну-с, все-таки как же вас зовут, голубчик вы мой?