Млечный путь

— Видно, дорогая была, — лицемерно посочувствовал я. — Кстати, куда подевалась твоя жена?
— Прячется, сука, боится возмездия.
— А я думаю, копит силы.
Петька разлил водку по стаканам.
— Знал бы, никогда не женился.
— Ты здесь ни при чем. Жениться или не жениться — за тебя решил Господь. Он связывает все, что болтается без дела. Вот ты и подвернулся ему. А жена тебя ревнует, — сказал я, закусывая бисквитом. — Потому и бесится.
— Как же мне хочется ее убить!
Я посмотрел на Петьку. Людмила поработала на славу: узоры на его лице напоминали тотемические символы викингов.
— Ты хочешь ее убить?
— Ты даже представить себе не можешь, как хочу!
Судя по всему, Петька твердо решил разделаться с женой, которая уже давно сидела у него в печенках.
— Я бы тебе помог, — вкрадчиво произнес я, — да, думаю, ты и сам справишься.
Он приблизил ко мне свое исцарапанное лицо.
— Нет, самому мне не справиться. Но то, что ее надо уничтожить, у меня не вызывает сомнений. Ее надо убить, прикончить к чертовой матери! Зарезать, повесить, утопить, отравить, испепелить, задушить, зарубить топором! — лихорадочно кричал он. — Но мне как-то не с руки, я все-таки муж… — Тут глаза его просветлели. — Может, ты?.. — он ткнул меня пальцем в грудь.
— Убийство жены дело интимное, — сказал я уклончиво, — его нельзя передоверять кому попало…
— Нет-нет, в этом что-то есть! — задрав подбородок, он задумчиво уставился на меня.
Через час Петька надрался. И, вооружившись разделочным топориком, отправился на поиски жены. Та, почуяв недоброе, заперлась в спальне. Дом старый, двери основательные: так просто не взломаешь.
— Надо бы ее, заразу, оттуда выковырнуть, как улитку из раковины… — бормотал он, пытаясь просунуть лезвие топора в зазор между дверью и косяком.
— Наплюй, — урезонивал я его, — пойдем лучше выпьем.
— С кем пьешь? — долетел из спальни голос Людмилы.
— Не твое дело! С лучшим другом! — взвился Петька.
— С лучшим другом, с лучшим другом! — подзуживала его Людмила. — Пока ты мотался по командировкам, твой лучший друг приставал ко мне! Еле я его отшила.
Нет, какова мерзавка! Все было как раз наоборот: это она приставала ко мне. Я с опаской слежу за реакцией Петьки, он медленно переводит на меня налитые кровью глаза. Перекладывает топор в другую руку. Похоже, ему уже безразлично, кого убивать. Случается такое с русским человеком, найдет на него что-то смутное, животное, страшное, и потянет его крушить все подряд. Амок славянского розлива.
Только сейчас я по-настоящему осознал, какую совершил ошибку, когда отверг сексуальные поползновения Людмилы. Было это давно, но сейчас припомнилось так, словно — вчера. Надо было мне, дураку, уступить ее домогательствам, тем более что она чрезвычайно соблазнительна: у нее яркие чувственные губы, пышный бюст и красивые ноги. И не было бы у меня сейчас проблем ни с Петькой, ни с этим его ужасным топором.
— И ты ей веришь?! — я делаю негодующее лицо. Негодующее лицо — это все, на что я пока способен.
Смотрю, Петька продолжает закипать и уже поигрывает топориком.
Ну, все, думаю, конец, сейчас он расколет меня, как полено. Понимаю, что надо срочно предпринять что-то экстраординарное. И тут память приходит мне на помощь: спасительно вспоминаю, что после окончания университета Петька два года оттрубил в Норильске, в заводской многотиражке, где научился пить спирт без закуски, а потом еще два года потел в Асуане, передавая норильский питейный опыт арабским гидростроителям. Попробую отвлечь его воспоминаниями.
— Петя, друг мой первый и единственный! — что есть силы завопил я. И проникновенно продолжил: — В то время как ты в нечеловеческих условиях Советского Заполярья сооружал металлургический гигант, потом под палящим египетским солнцем в одиночку рыл Суэцкий канал, эта гадюка с грузинами шлялась по московским кабакам и цинично вострила себе когти, дабы изувечить благородное лицо моего первого бесценного друга!
Я вложил в свой голос все, что имел за душой: тут была и патетика, и желание жить, и жалкие потуги на юмор, и страх, и неподдельная искренность, сдобренная изрядной долей истеричности.
 
Это подействовало. Особенно, мне кажется, его зацепили грузины. Петька опять взялся за жену.
— Людка, открой, хуже будет! — хрипел он, потрясая топором. — Ну, погоди же, паскуда!
Жене, окончившей некогда МИСИ, пришлось вспомнить все, что она знала о возведении фортификационных сооружений. Было слышно, как она строит баррикады, как, стеная и громко вздыхая, перемещает мебель, придвигая ее к двери, которую Петьке удалось лишь слегка приоткрыть. Тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы образовалась щель, в которую тут же была вброшена китайская шутиха размером с теннисный мяч. Спустя секунду мы услышали истошный крик, а спустя еще секунду квартиру потряс взрыв, и из спальни повалил густой черный дым. Мы с Петькой принялись чихать.
Сейчас соседи вызовут полицию, подумал я. Встреча с представителями закона не входила в мои планы. Уже через минуту я был на улице.
Вот так мы с Петькой провернули «одно богоугодное дельце».
На следующий день, около десяти утра, Петька, украшенный новыми ссадинами, синяками и царапинами, появился в редакции. Волосы у него на голове стояли дыбом, словно в нее только что угодила шальная молния. Но, против ожидания, он пребывал в прекрасном расположении духа. Петькины глаза радостно сияли.
— Все в ажуре, — объявил он во всеуслышание. — С Людкой помирился.
— И тебя в таком виде пустили в метро?! — изумился Берлин.
— Я шел пешком.
— По мне, лучше добрая война, чем плохой мир, — засмеялся Брагин. — Ты смотрелся в зеркало?
— Я тебе что — красна девица?!
— Ах, Петя, Петя, доведут вас ваши бл…дки до… — запричитала Бутыльская, качая головой.
Я так и не узнал, до чего могут довести Петьку его шалости, потому что в этот момент затрезвонил редакционный телефон. Звонил Иван Трофимович Богданов, маршал бронетанковых войск.
 Глава 13 
 
Пятикомнатная квартира маршала похожа на благоустроенный курятник. Иван Трофимович держит певчих птиц. Впрочем, и не певчих — тоже. Птицы его страсть.
У него что-то около полутораста клеток с представителями класса пернатых. Часть клеток с морозостойкими птицами находится на трех балконах, но большая — развешана внутри квартиры: по стенам коридоров и комнат. Долго находиться в обществе непрестанно щелкающих, щебечущих, трещащих, чирикающих, разговаривающих, посвистывающих, кричащих птиц невозможно. Если закрыть глаза, то можно подумать, что ты попал в джунгли. По квартире с отрешенным видом бродит огромный рыжий кот с черной отметиной на макушке. Иногда он застывает, открывает клыкастую пасть, и тогда квартира оглашается хриплым воем, от которого стынет кровь в жилах. Понять страдания кота не трудно.
— Мерзкая животина, — морщится маршал. — Воет, подлец, как подземный дух, по ночам спать не дает. Похоже, спятил котяра.
«Курятник» под завязку набит тяжеловесной мебелью, выдержанной в мрачноватом военно-патриотическом стиле.
— По особому заказу, из индийского палисандра, — вяло поясняет Иван Трофимович, — сработано в деревообделочных мастерских Совмина.
Картину с Бонифацием я обнаружил сразу. Размером примерно метр на метр, в простенькой рамочке, она помещалась между батальными полотнами верных учеников Герасимова и Кривоногова. Я скользнул взглядом по полям сражений в клубах красивого сизого дыма, с подбитыми немецкими танками и трупами в серо-зеленых мундирах и остановился у творения Сурбарана.
 
«Бонифаций» среди пышного великолепия соцреализма выглядел замарашкой.
— Так, безделка, — обронил Иван Трофимович. — Держу потому, что она напоминает мне о моем славном боевом прошлом. Мы там, в Германии, не только воевали, но и себя не забывали. А как иначе? Победителю достаются трофеи, и не только военные. Это надо принимать как должное, и нечего тут стыдиться. Солдат, он и есть солдат. Это незыблемый закон войны. Так всегда было, так всегда и будет. Мародерствовать только не надо. А картинка грошовая. Но выбрасывать жалко: как-никак, тоже трофей, за него кровь проливали…