Млечный путь

Редактор стоял возле моего стола и, покачиваясь с пятки на носок, платком протирал очки. Он уже проинспектировал все редакционные комнаты и всем задал один и тот же вопрос.
— Чем я собираюсь заниматься? — переспросил я, не поднимая головы.
— Что вы собираетесь сейчас делать, коллега? Чем вы конкретно собираетесь сейчас заниматься? — заметно раздражаясь, спросил он.
Я смерил его взглядом. Этакий мышиный жеребчик с впалой грудью и мерзким запахом изо рта. Такие долго не живут.
— Конкретно? — я повысил голос.
— Да-да, конкретно! — он тоже повысил голос. При этом у него забулькало в животе.
— Конкретно, многоуважаемый коллега Пищик, — подчеркнуто любезно сказал я и поднялся, при этом я по-приятельски, ласково положил свою ладонь ему на живот, — я иду в сортир. А если вам не терпится получить от меня детализированный, уточняющий, исчерпывающий и развернутый ответ, извольте, не могу не удовлетворить вашего досужего любопытства: я направляюсь в сортир не просто так, а с серьезными намерениями, а именно: чтобы конкретно и от души поср…ть.
Это слышали все. Включая судорожно захохотавшую Бутыльскую и опять сдуру забредшего в комнату Брагина. Редактор рассвирепел:
— Сапега, вы забываетесь! — Он брезгливо сбросил мою руку со своего живота.
— Есть немного, дорогой, — с грузинским акцентом ответил я.
Ему надо было «сохранить лицо». Но как это делается, он не знал. Уволить меня он бы не посмел: во-первых, профессионалами, готовыми работать за гроши, не разбрасываются, во-вторых, меня он побаивался.
Багровея от ненависти, он стоял и топтался на месте.
И тут отличился Лондон. Воздев указательный палец к потолку, он вдруг громко и патетично возвестил:
— Величием и гордо-спокойным сознанием власти и могущества дышит мужественное, прекрасное лицо Пищика, — Лондон оборвал себя и в притворном ужасе зажал себе рот ладонью: — Простите, Филипп, вырвалось…
Пищик еще какое-то время пребывал в замешательстве. Потом горлом издал клекот, похожий на орлиный, и, переваливаясь на кривых ножках, засеменил к выходу.
— Вы еще пожалеете об этом, — процедил он.
«Ну, это мы посмотрим, кто пожалеет», — подумал я.
— Рисковый вы человек, Илюшенька! — покачал головой Лондон, после того как за Пищиком затворилась дверь.
— Я ничем не рискую, — уверенно сказал я, наперед зная, чем все это очень скоро завершится.
— Самый рисковый — это ты, Фима, — вздохнул Бйрлин и тоже покачал головой. — Жизнь тебя ничему не научила.
Далее события разворачивались с быстротой, изумившей даже меня, хотя я и был в общем-то готов ко всяким неожиданностям.
…Декабрьское солнце ласкало серую стену и доску с редакционными ляпами, золотая пыль тепло и покойно клубилась в его лучах. Сонно жужжала муха, перепутавшая зиму с летом. Кстати, не могу удержаться и не сказать двух слов об этой мухе. Влетела она к нам года два назад. И с тех пор летает и жужжит. Она стала как бы одушевленным предметом обстановки. Та ли это муха, что влетела тогда в комнату, или другая, никто не знает. К ней привыкли. Ну, жужжит и жужжит, черт с ней. Но в прошлом году Петька, находясь во взвинченном состоянии после очередной семейной баталии, решил с мухой покончить. Он снял с себя рубашку и скатал ее в жгут. Решительно подошел к окну. На самой верхотуре, на стекле, перебирая лапками, спокойно умывалась большая помойная муха. Видимо, она тоже привыкла к нам и ничего не боялась.
Петька подтащил к окну стул, взгромоздился на него. Привел орудие убийства в боевую готовность. Прицелился. Начал отводить руку назад.
— Открой окно. Чего проще… — сказала в этот момент Бутыльская.
— Кто вас просил говорить под руку, любезнейшая Эра Викторовна!
— Выпустил бы ты ее.
— Выпустить?! На волю?! Еще чего! — возмущенно прошипел Петька. — Нет, дорогие мои, уничтожить эту гадину — для меня дело чести! — добавил он зловеще и со всего маху врезал по мухе. Оконное стекло разбилось на мелкие осколки и разлетелось по всей комнате. Тут ножка стула под тяжестью грузного Петьки подломилась, и он, несмотря на все свои навыки альпиниста, с воплем полетел на пол. Петькины руки до локтей оказались изрезаны стеклянной крошкой. Слава богу, кости остались целы. А муха? А героическая муха успела вовремя ретироваться и перелететь на потолок. С тех пор ее оставили в покое.
 
Итак, вернемся к декабрьскому солнцу, которое ласкало доску с редакционными ляпами, бормочущему чайнику на плите и убаюкивающему голосу Эры Викторовны, болтавшей с кем-то по телефону.
Пищик вломился в комнату, когда на часах было два пополудни. С невероятной резвостью перебирая ногами и лавируя между столами, он, ни на кого не глядя, метнулся к окну. Бутыльская прижала трубку к груди и привстала.
— Вывоз чая за пределы Китая карается смертной казнью! — выкрикнул Филя, истерично хохоча. — Аллилуйя!
Мгновением позже он птицей взмыл на подоконник. Дернул старинный латунный шпингалет. Рванул раму на себя. Зазвенело стекло, извилисто лопнув по диагонали. Рама с омерзительным треском подалась, и морозное облако впорхнуло в комнату. Окинув всех горящим взором, Филя еще раз возопил: «Аллилуйя!» — и с шестого этажа сиганул вниз.
Еще висело в воздухе молитвенное слово, как до нашего слуха донесся звук упавшего тела. В голове завертелся глагол «брякнулся».
Первым к опустевшему окну подбежал я. С трудом сдерживая радостное волнение, я глянул вниз. Мой враг лежал ничком, уткнувшись лицом в грязный снег. Вокруг его огненно-рыжей головы, медленно разрастаясь, расплывалась темная лужица. Это было единственное, что как-то оживляло картину. Руки и ноги Пищика были широко расставлены, как у человека, который, стоя на путях, хочет остановить поезд.
Подошла Бутыльская. Она тоже глянула вниз и холодно констатировала:
— Рожденный ползать летать не должен. Был Пищик, нету Пищика.
«Псилоцибе полуланцетовиидная, или “Колпак свободы” — особый вид грибов. Входит в группу галлюциногенных грибов. В результате разового употребления у человека возникает искаженное восприятие окружающей действительности. Такое состояние принято называть психоделическим опытом, а на сленге бывалых наркоманов подобные ощущения величают “путешествием”».
Это я вычитал в одной очень полезной книжице, которую случайно углядел на столе Бутыльской. Если подмешать в чай, говорилось в ней, три грамма таких грибочков, высушенных и в порошок истолченных, и выпить это снадобье, то спустя примерно час возникнет непреодолимое стремление выпрыгнуть из окна. Справиться с этим невозможно.
А что, если подмешать десять граммов, подумалось мне. А если двадцать — для верности?
Я потратил несколько выходных, чтобы найти этот «Колпак свободы».
Из соображений конспирации я каждый раз переодевался в офицерский полушубок из нестриженой овчины, а на голову нахлобучивал лохматую казачью папаху. Полушубок достался мне от деда, страстного любителя подледного лова, и поэтому даже спустя десятилетия от полушубка воняло рыбой. Ноги грели оленьи унты, тоже дедовские. Обрядившись во все это, я подошел к зеркалу. Вид у меня был ослепительный: ни дать ни взять отважный покоритель Арктики. Я повернулся к зеркалу боком. А так — чистый махновец. Я себе очень понравился. Наверно, я хорошо буду смотреться в овощных рядах, среди горок квашеной капусты и пирамид из соленых огурцов.
«Колпак свободы». Интересно, какой болван его так назвал? Более несуразное сочетание слов трудно вообразить. Свобода ассоциируется с волей, вольтерьянством, независимостью, необозримыми просторами, прериями, бескрайними пампасами, с известной статуей, наконец. А колпак?.. Колпак — он и есть колпак.
 
Я побывал на «Птичке», затем расширил круг поисков — пришлось выезжать за пределы Московской области. И наконец в недрах овощного рынка в городишке Грибунине набрел на местного специалиста по галлюциногенным грибам, страдающего тяжким похмельем. По сходной цене приобрел пакетик. Кстати, у «Колпака свободы» был довольно приятный запах, напоминающий аромат спелой дыни.