Император Пограничья 23 (СИ)

— Юридически — нет, — ответил он после паузы, глядя мне прямо в глаза. — Они оставались крепостными, привязанными к земле. Могли больше зарабатывать, эффективнее хозяйствовать. Жили лучше соседских, отдавали детей в сельскую школу, что я построил, новые дома ставили… Свободными от этого не стали. Уйти не могли.
Боярин произнёс это без увёрток и попыток смягчить. За одно это его стоило уважать.
  
Я встал и подошёл к окну. Дождь за стеклом усилился, и косые полосы воды чертили майское небо сизыми штрихами.
— Твоя система работала, Мирон Никонович, — сказал я, перейдя на «ты», чтобы смягчить тон своих будущих слов. — Работала, потому что ты порядочный человек, который заботился о своих крестьянах. Ты давал им зарабатывать, держал справедливую долю, нанимал агронома. А теперь представь, что твой сосед берёт ту же хуторскую модель и задирает долю до половины. Или до двух третей. Крестьянин привязан к земле, деваться ему некуда. Жаловаться некому. Что тогда?
Боярин молчал. Морозов сидел неподвижно, уперев взгляд в пол.
Я обернулся и продолжил:
— Мне нужна система, которая работает повсеместно, независимо от того, попался крестьянину хороший барин или сволочь. Ваш опыт ценен, ваши цифры убедительны, ваши предупреждения справедливы. Давайте думать вместе.
Я вернулся к столу и сел. Несколько секунд собирал мысли, выстраивая конструкцию из того, что услышал.
— Первое, — произнёс я. — Крестьяне освобождаются везде, без исключений. Юридическая свобода безусловна, и это не предмет торга.
Оба боярина кивнули. Никто из них и не пытался оспаривать этот пункт. Они пришли не защищать крепостное право, а защищать урожайность.
— Второе. Служилое дворянство по классификации Никиты Дмитриевича — помещики, которые не живут на земле и не занимаются хозяйством. Их земля дробится на индивидуальные крестьянские наделы по основному плану реформы. Крестьянин получает участок в собственность, платит продналог государству. Помещик получает компенсацию деньгами. Пусть инвестирует, вкладывает в промышленность или закатывает в бочки — дело его. Здесь я вижу согласие.
— Полное, — подтвердил Морозов.
— Третье, — я замедлил речь, потому что эту мысль формулировал впервые. — Земельное дворянство. Помещики, которые реально ведут своё хозяйство, имея обученный персонал, технику и оснащение. Раздробить такое хозяйство — значит уничтожить инфраструктуру. Вы правы, и я готов это учесть.
Воскобойников подался вперёд.
— Крестьянин получает свободу и право уйти, — заговорил он быстро, словно боялся, что мысль ускользнёт. — В любой момент, без выкупа, без разрешения. Уйти, если хочет. Только вот если он хочет остаться на условном «хуторе», потому что там мельница, агроном и нормальная жизнь, он заключает арендный договор с помещиком как свободный человек или идёт к нему в качестве наёмного работника. Продналог будет выплачиваться помещику, а взамен тот сохраняет землю и инфраструктуру, но теряет власть над людьми.
Я посмотрел на Морозова. Криомант медленно кивнул.
— Ставку нельзя отдавать на откуп помещику, — добавил Никита Дмитриевич. — Иначе задерёт до грабительской, и крестьянин…
— Крестьянин свободен, — перебил я. — Если ставка слишком высокая, он уйдёт на собственный надел с подъёмными. Помещик останется с пустыми хуторами и непаханой землёй. Рынок отрегулирует.
Морозов качнул головой.
— В теории — да, Ваша Светлость. А что если на практике помещик владеет единственной мельницей на двадцать вёрст?.. И единственным элеватором. Крестьянин может уйти, но он знает, что на голом наделе без переработки ему придётся возить зерно в тьмутаракань. Многие предпочтут терпеть завышенную ставку, лишь бы не потерять доступ к инфраструктуре.
Аргумент был сильным. Воскобойников тут же подхватил с другого фланга:
— А если казна зафиксирует потолок, рискуем ошибиться в расчёте. Земля разная, хозяйства разные, год на год не приходится. Поставим потолок слишком низко — помещику станет невыгодно содержать агронома и ремонтировать мельницу. Через пару лет инфраструктура сгниёт, и мы получим тот же результат, что при дроблении.
Я откинулся в кресле. Оба были правы, и именно поэтому задача не решалась на бумаге.
— Значит, проверим все три варианта на практике, — сказал я. — В одних пилотных деревнях ставка будет свободной, договорной. В других казна установит потолок. В третьих попробуем фиксированную ставку от доходности земли. Через полгода сравним, где крестьяне живут лучше, где помещики не забросили хозяйство, и где урожайность не просела. Тогда и решим, какую модель масштабировать. Во всех трёх вариантах одно условие остаётся неизменным: крестьянин, решивший уйти с хутора на собственный надел, получает подъёмные. Живые деньги или земельный ваучер, на который можно приобрести участок в другом месте. Сумма та же, что пошла бы на компенсацию помещику за их долю земли. Это гарантия, что свобода ухода — настоящая, а не на бумаге.
Мирон откинулся в кресле. На его лице отразилось сосредоточенное облегчение человека, который принёс трудную проблему и получил ответ, с которым можно работать.
Никита же нахмурился, обдумывая что-то ещё.
— Остаётся вопрос, Ваша Светлость, который вы, как я понял, хотите решить. Допустим, помещик сохранил землю и ведёт хозяйство. Крестьяне свободны, инфраструктура цела. Чем такой помещик отличается от того, кто и раньше сидел на земле и собирал ренту? Формально — ничем. Он по-прежнему владеет, по-прежнему получает доход. В чём его обязанность перед державой?
Я усмехнулся. Боярин задал ровно тот вопрос, над которым я размышлял последние десять минут.
— До сих пор, — произнёс я, — дворяне не платили прямых налогов. Ни земельного, ни подушного. Это сословная привилегия, которая тянется веками, и обоснована она тремя обязательствами: защита крестьян от Бездушных, содержание земли и допуск крестьян к хозяйствованию на ней, а также участие в Боярской думе при князе. В обмен помещик кормится с земли и живёт за счёт крестьянского труда. На практике большинство давно забыло про все три обязательства. Дружины формальные или вообще отсутствуют, земля на откупе у управляющих, а в думе боярин появляется раз в год, чтобы проголосовать за то, что скажет князь. Титул даёт привилегии, а обязательства остались на бумаге.
Я обвёл взглядом обоих.
— Это закончилось. Как я уже сказал, я намерен ввести обязательную государственную или военную службу для всего дворянства. Хочешь носить титул, служи державе. Реально, а не на бумаге.
Бояре переглянулись. По их лицам я видел, что они ждали чего-то подобного, но не в такой формулировке.
— Проблема, — подхватили они, — в том, что если загнать в гарнизоны и Приказы всех без разбору, мы будем вынуждены бросить свои хозяйства. Земли останутся на управляющих, которые разворуют всё за два года. Агрономы уйдут, мельницы сгниют, крестьяне вернутся к допотопным методам. Лучшие хозяйства, которые кормят княжество, развалятся.
Я кивнул.
— Верно. Поэтому для земельного дворянства я предлагаю альтернативную форму службы. Помещик, который реально ведёт хозяйство, впервые в истории начинает платить прямой налог в казну. То, чего дворянское сословие не делало столетиями. Взамен — освобождение от обязательной службы. Помещик кормит державу, развивает агрокультуру, содержит инфраструктуру, создаёт рабочие места. Государство признаёт это полноценным вкладом наравне с военной или чиновничьей службой.
Я выдержал паузу, чтобы следующие слова прозвучали отчётливо.
— Однако если хозяйство деградирует, урожайность падает ниже установленной нормы, инфраструктура разрушается — льгота отзывается. Помещик идёт служить на общих основаниях, а земля уходит в казну с компенсацией и дробится по основной схеме. Никаких бездельников, прикрывающихся титулом и сидящих на земле, которую обрабатывают другие.
  
Морозов задумчиво потёр подбородок.
— Выходит две формы хозяйствования, — произнёс он, загибая пальцы. — Частные крестьянские наделы и крупные помещичьи хозяйства с инфраструктурой.