Император Пограничья 23 (СИ)

Я замолчал на секунду. Ни один из предыдущих кандидатов не осмелился меня перебить. Аглая же сделала это с естественностью человека, который привык переводить чужие запутанные мысли на чёткий язык ТЗ и не видел в этом ничего предосудительного.
— Публика не запоминает факты, — продолжила она, не дожидаясь моей реакции. — Публика запоминает историю, в которую вы эти факты завернули. Ваш редактор Листьев даёт факты. Суворин показывает красивую картинку. Блогеры в Пульсе пробуждают эмоцию. Все три канала работают порознь. Охват приличный, конверсия никакая. Их нужно свести в единую партитуру, где каждый инструмент вступает в нужный момент.
  
Когда я упомянул предстоящий указ об освобождении крестьян, она выпрямилась ещё сильнее.
— Это заголовок на первую полосу каждой газеты Содружества на полгода вперёд. Если вы позволите журналистам написать его самим, они напишут «Радикальный либерал Платонов ограбил дворянство». Нам нужно написать этот заголовок первыми.
Я коротко изложил ей аргументы в пользу реформы: рост урожайности, мобильность рабочей силы, расширение налоговой базы, укрепление армии, устранение риска бунтов. Пять пунктов, каждый подкреплённый цифрами.
Собеседница выслушала, не перебивая, и покачала головой.
— Ваша Светлость, вы сейчас произнесли пять аргументов, однако народ запомнит один. Давайте решим, какой.
Я посмотрел на неё с интересом.
— И какой бы вы выбрали?
— Правда — это нож, Ваша Светлость, — ответила боярыня, и лицо её осталось совершенно неподвижным. — Можно нарезать им хлеб, а можно воткнуть между рёбер. Вопрос в руке, которая его держит. Для крестьян я бы выбрала самый простой: «Земля отныне твоя, и никто её не отберёт». Для дворян другой: «Лучшие люди княжества служат державе, а не сидят на печи». Пять аргументов оставьте для совещаний. На площади работает один, и он должен уместиться в одно предложение. Всё, что длиннее, народ забудет, не дойдя до трактира.
Когда я озвучил намерение перенацелить дворянство с прожигания жизни и сбора ренты на государственную и военную службу, торговлю и промышленность, она предложила нечто, о чём я не задумывался. Я объяснил, что несение службы должно восприниматься не как тягостная обязанность, а как почётная привилегия, доступная лучшим людям княжества. Переход от образа жизни рантье-помещика к человеку, который приносит реальную пользу державе.
— У вас в Угрюме работает театр Градского, — заметила Ягужинская. — Я видела отзывы. Семён Павлович ставит Шекспира в обёртке, понятной простым рабочим, и собирает полные залы. Это нужно масштабировать на все шесть княжеств. Спектакли о реформе, поставленные задолго до самой реформы, вложат правильные мысли в головы и неграмотных крестьян, и дворян. Одна пьеса для дворян: молодой боярин, промотавший наследство, идёт на государственную службу от безысходности, а через три акта, конечно, находит любовь и понимает, что впервые в жизни занимается делом, за которое его уважают, а не терпят. Дворянин должен выйти из театра с мыслью, что чиновничий или военный мундир, это привилегия, которую ещё нужно заслужить.
Я впечатлённо кивнул, потому что уже видел мысленным взором этот спектакль и реакцию толпы.
— Или так, — она постучала пальцем по губам, — граф средних лет из княжества Н. бросает тоскливую жизнь рантье, открывает собственную мануфактуру, борется с конкурентами, терпит неудачи, преодолевает их, побеждает, и в финале стоит на собственной фабрике, окружённый людьми, которым он дал работу. Зритель должен захотеть быть этим человеком, а не своим соседом, просаживающим ренту в карты. Слоган: «Рынок — это поле боя, достойное предков».
Мне даже захотелось записать идею, пока не забыл.
— Другая пьеса для крестьян: мужик получает землю, пугается, чуть не продаёт её за бесценок, но жена убеждает его попробовать, и к финалу он кормит семью лучше, чем при барине. Зритель-крестьянин узнает в нём себя и свой страх, и когда настоящий указ придёт, он будет готов. Мужик должен выйти с мыслью, что свобода — не ловушка, а шанс, которым можно воспользоваться. Всё через живых персонажей, через их страхи и ошибки, через диалоги, которые потом будут цитировать в трактирах. Не агитация, а искусство с заданным вектором. И охват в разы больше, чем у газеты, потому что театр работает с теми, кто читать не умеет.
Я назначил Аглаю главой нового, только формирующегося Информационного приказа в тот же день.
Вторым назначенцем стала Дарья Самойлова, возглавившая пресс-службу. Я знал её ещё с тех пор, как она приезжала в Угрюм вместе с Листьевым и Веденеевой. Тогда Дарья была журналисткой, работавшей в одном из крупнейших новостных изданий Сергиева Посада. С тех пор она поменяла род деятельности, начала вести пресс-сопровождение одного боярского рода и показала себя человеком, умеющим разговаривать с репортёрами на их языке.
Необходимость в этой должности назрела давно. Пока я был просто князем, журналисты появлялись от случая к случаю, и любой запрос можно было перенаправить на подходящего человека или проигнорировать. После признания Бастиона ситуация изменилась. Я оказался на уровне мировой политики, и внимание, которое прежде доставалось мне эпизодически, стало постоянным и плотным. Каждый день на имя канцелярии приходили десятки запросов: комментарий по поводу смоленских событий, реакция на заявление Габсбурга, интервью для франкфуртского издания, мнение о торговых квотах Бастионов. Журналисты из Парижа, Берлина, Варшавы, Баку хотели знать, что думает хозяин нового Бастиона по любому поводу вплоть до новой скандальной ватрушки, презентованной в московском кафе, а каждый оставленный без ответа запрос превращался в повод для домыслов.
Мне требовался человек, который встанет надёжным барьером между мной и этим потоком, начав фильтровать запросы, писать тезисы к выступлениям, готовить официальные комментарии от моего имени, сопровождать меня на публичных мероприятиях и гасить неудобные вопросы прежде, чем те успеют зазвучать в эфире. Если Ягужинская определяла повестку и координировала все информационные потоки, то Самойлова работала на передовой, лицом к лицу с репортёрами, ежедневно и без выходных.
И первым серьёзным испытанием для обеих должна была стать земельная реформа. Я спланировал её в четыре этапа, растянув на два года. С наскока ломать систему, простоявшую века, было бы глупостью, достойной тех горячих голов, которых я навидался ещё в прошлой жизни. Первый этап — пилотные деревни. Второй — масштабирование аренды с помощью указа, который я собирался подписать через полгода после старта эксперимента, когда цифры из пилотных деревень станут достаточно убедительными. Третий — передача земли в собственность крестьянам с компенсацией помещикам из казны. Четвёртый — закрепление и ревизия результатов. Каждый этап опирался на результаты предыдущего, и каждый требовал собственной информационной подготовки. Репортажи Суворина, статьи Листьева, заметки блогеров и будущие пьесы создадут почву, на которую мой указ должен был лечь, как зерно в подготовленную борозду.
От этих мыслей меня оторвал негромкий стук в дверь. В кабинет заглянул мажордом.
— Ваша Светлость, в приёмной ожидают бояре Воскобойников и Морозов, — доложил он. — Просят аудиенции по неотложному делу.
— Запускай.
Воскобойников вошёл первым — крупный, в своём вечном старомодном костюме, который он не сменил даже после переезда в Угрюм. За ним ступил Морозов, крепкий, зеленоглазый. Тот кивнул коротко — не как подданный, а как боевой товарищ. Я помнил его в битве при Булатниково: когда снайпер убил капитана Денисова, Морозов принял командование обеими ротами и первым ворвался на янычарские позиции. Не тот человек, который приходит жаловаться.
  
Я указал на кресла. Мирон Никонович сел, но Никита Дмитриевич остался стоять, и это было первым, что меня насторожило. Морозрв не из тех, кто стоит перед начальством ради жеста. Он вообще не думал о жестах. Если боярин не сел, значит, не мог усидеть.