Император Пограничья 23 (СИ)

— Многие из вас думают, что эта свадьба случилась, потому что молодой человек с горячим сердцем сделал предложение прекрасной девушке. И вы правы. Разумеется, правы. Любовь, чувства, всё это прекрасно. Я итальянец, я понимаю любовь лучше, чем кто-либо в этом зале, поверьте мне на слово.
Зал начал улыбаться. Варвара Уварова рядом с Альбинони прикрыла лицо ладонью, но плечи её подрагивали от смеха.
  
— Я хочу сказать вот что, — продолжил Джованни, и голос его изменился, стал тише и серьёзнее, хотя глаза по-прежнему блестели. — Полгода назад эта прекрасная девушка пришла ко мне и сказала, что хочет провести операцию, о которой до этого никто не мог и помыслить. Если бы не она, матери невесты не было бы сегодня в этом зале. И я горжусь тем, что смог оказать ей скромную помощь. Совсем немного, самую малость, — он показал пальцами крохотный зазор.
— Скромную?.. — переспросила Варвара негромко, но отчётливо.
— Эту свадьбу спасла вот эта девушка, — продолжил итальянец, игнорируя подначку, — которая не остановилась, когда любой нормальный человек остановился бы. Cin cin! За науку! За гениальных врачей! За Полину, за Тимура и за то, что любовь иногда упрямее и сильнее, чем болезни!
Зал рассмеялся и выпил. Полина покачала головой, улыбаясь. Альбинони был невозможен, невыносим и совершенно незаменим.
Вечер тёк дальше. Тосты сменялись разговорами, разговоры переходили в смех, музыканты заиграли что-то танцевальное. Полина переходила от стола к столу, принимала поздравления, обнималась с Василисой, выслушивала от Захара сбивчивые пожелания, который тот начал трижды и трижды запнулся. Борис молча поклонился ей и кивнул Тимуру с выражением молчаливого уважения.
В какой-то момент, возвращаясь от дальнего стола, Полина заметила то, что заставило её остановиться. Лидия стояла в стороне от веселья, у высокого окна с видом на кремлёвский двор, и тихо разговаривала с Анфисой. Менталистка слушала внимательно, чуть наклонив голову, и кивала. Полина не могла расслышать слов, но видела выражение лица матери: сосредоточенное, с незнакомым оттенком мягкости, который появился лишь после операции. Лидия не командовала и не поучала. Она спрашивала. Анфиса отвечала что-то, и мать кивнула, опустив глаза.
Невеста стояла поодаль и смотрела на эту картину. Это была новая Лидия Белозёрова. Или старая, та, которая выбирала с дочерью книги и обсуждала литературу, до того как опухоль сожрала её изнутри.
Ближе к концу вечера Полина заметила ещё одну сцену. Лидия подошла к Прохору. Короткий разговор, не больше минуты. Оба стояли у колонны, и Полина видела, как мать что-то произнесла, глядя Прохору в лицо. Князь Платонов слегка наклонил голову, ответил коротко. Они разошлись в разные стороны, как в море корабли.
Полина нашла Прохора у стола с напитками через несколько минут.
— Что это было? — с удивлением спросила она.
Прохор посмотрел на неё, и на его лице было выражение, которое Полина видела нечасто: настоящее удивление.
— Она извинялась, — отозвался он.
Полина не нашлась с ответом. Она стояла и смотрела на Прохора, и внутри поднималось что-то большое и сложное, чему она не могла подобрать названия. Лидия извинилась перед Прохором. Перед человеком, которого годами считала врагом, на которого натравливала своих племянников-бандитов, которого хотела уничтожить. Нашла его в чужом праздничном зале, подошла и заставила себя сказать то, что далось ей тяжелее всего за этот вечер. Полина вспомнила, как тяжело матери давались извинения перед ней самой. И вот она извинилась перед Прохором. Добровольно. Без подсказок.
Гордость за мать кольнула Полину неожиданно и остро, и следом накатила волна облегчения, от которой на мгновение ослабли колени.
— Спасибо, что сказал, — проговорила она.
Прохор чуть приподнял бровь, но промолчал. Девушка развернулась и пошла искать Тимура, потому что музыканты заиграли медленный вальс, и она хотела танцевать. Черкасский вёл сдержанно, без лишних движений, уверенной рукой на её талии. Танцевал он с полной отдачей, без оглядки. Полина положила ладонь ему на плечо и почувствовала под тканью костюма упругие мышцы, привыкшие к бою, а не к бальным залам. Тимур никогда не станет изящным танцором. Ему это и не нужно.
Они кружились в свете свечей, и Полина вспомнила бледно-голубое платье с серебристой вышивкой, которое мать вернула в магазин, когда ей было четырнадцать, и Митю Сафронова, который так и не увидел её в нём на школьном балу. Вспомнила, как плакала в подушку. Сейчас на ней было белое подвенечное, и танцевала она не с мальчиком из школы, а с человеком, который захотел связать с ней свою жизнь.
Музыка играла, и зал кружился вокруг них двоих.
Полина думала о том, что этот день она заработала сама. Не получила в подарок, не выиграла случайно, не унаследовала от кого-то щедрого. Заработала каждым решением, принятым в одиночку, начиная с той ночи, когда она сбежала из семейного особняка во Владимире. Она помнила ту ночь: как тряслись руки, как колотилось сердце, и как она прижимала саквояж к груди и не позволяла себе оглядываться. И с той ночи каждый шаг до этого зала и до этого человека, державшего её за талию, был её собственным.
Тимур чуть наклонил голову и посмотрел на неё сверху вниз. Тёплые глаза его сияли от любви.
— Ты в порядке? — спросил он тихо.
Полина широко улыбнулась.
— Да, — сказала она. — В полном.
  
Глава 7
 
Я не ответил сразу. Повернул голову обратно к реке, и несколько секунд смотрел, как гружёная баржа тяжело режет волховскую воду, оставляя за кормой расходящийся пенный след. Детройт… Мнемокристаллы заокеанского производства в дронах, которые атаковали мою армию. И человек, оказавший помощь Потёмкину в организации Гона на Гаврилов Посад, предположительно спрятанный за стенами Бастиона на другом конце мира.
Светлояров терпеливо ждал, стоя у перил в двух шагах от меня, и не торопил. Я переварил услышанное, прежде чем задать вопрос, который напрашивался первым.
— Почему вы не озвучили это в зале? — спросил я, не отрывая взгляда от реки.
Собеседник ответил без промедления, и в его голосе не было ни секунды колебания.
— Потому что в зале собрались люди, которые привыкли говорить, Прохор Игнатьевич. Создавать комиссии. Писать резолюции. Формировать рабочие группы с многостраничными мандатами и ежеквартальными отчётами. Информация, озвученная перед двенадцатью правителями, через сутки станет достоянием дюжины свит, то есть сотен людей. А через неделю дойдёт до того, на кого она указывает.
Он чуть повернул голову и посмотрел мне в лицо.
— Вы же за тем столом были единственным, кто привык делать, а не обсуждать. Информация должна попасть к тому, кто успеет ей распорядиться, прежде чем цель вообще узнает, что на неё охотятся.
Я выслушал, не перебивая. Аргумент был разумным и подан через практическую логику, а не через комплимент. Светлояров всегда так выстраивал фразы — ты получал оценку собственных качеств как побочный продукт делового рассуждения, а не как прямое восхваление.
— Расскажите мне про Детройт, Артур Сергеевич, — попросил я. — У меня не было причины узнавать о нём подробности.
— Детройт — независимый Бастион, статус получил в начале двадцатого века, — начал собесденик, сложив руки на каменных перилах. — Специализация — высокотехнологичное оружие и боеприпасы, от стрелкового до тяжёлого. Формально ниша не уникальная, оружие делают все Бастионы, однако Детройт производит его так, как не умеет никто. Клиентов у них хватает, чтобы процветать без внешней зависимости. По сути, они отказались от специализации, потому что их продукция перекрывает весь спектр, и при этом у каждого Бастиона, включая мой, в арсенале найдётся что-нибудь детройтское.
  
Память подбросила картину двухлетней давности: термобарические гранаты «Дракон-ТБГ-1», по двадцать тысяч рублей за штуку, которые люди Демидова выпустили по моему Муромцу на лесной дороге из Москвы. Три гранаты с трёх направлений, рассчитанные на то, чтобы от меня и моих бойцов не осталось даже пепла. Допрос выживших показал, что Демидов закупал эти гранаты именно в Детройте. Слова Светлоярова обрели конкретный вес.