Император Пограничья 23 (СИ)

Откровенность ударила Полину под дых. Лидия Белозёрова, урождённая Оболенская, женщина, которая никогда в жизни не признавалась в слабости, сидела в кресле и говорила о зависти к собственной дочери, и голос её не дрожал, но в глазах стояла такая беспощадная ясность, которая бывает у людей, переживших долгую болезнь и впервые увидевших себя без прикрас.
Лидия подняла глаза на дочь.
  
— Мне следовало гордиться. Прости, что я этого не умела.
Полина сделала шаг вперёд, не осознавая движения, словно ноги решили за неё. Опустилась на колени рядом с креслом и взяла мать за руку. Ладонь Лидии оказалась невесомой и сухой, с тонкой, почти прозрачной кожей, под которой проступали голубоватые вены. Пальцы сомкнулись вокруг руки дочери, и в горле у Полины поднялось что-то горячее и тяжёлое, что не было ни словом, ни мыслью, а было физическим, телесным ощущением, от которого защипало глаза и задрожал подбородок. Обе просидели так какое-то время, не произнося ни слова, и Полина слушала тихое, чуть хрипловатое дыхание матери и чувствовала, как стучит сердце в ушах.
Мартовский визит оказался самым трудным. Полина приехала с новостью о предложении Тимура и не знала, с чего начать. Сидела в кресле напротив матери, грела ладонями чашку чая и перебирала в голове варианты первой фразы, ни один из которых не годился.
Лидия начала первой.
— Сядь удобнее, — сказала она, и по тому, как она это произнесла, Полина поняла, что разговор будет тяжёлым.
Мать отставила свою чашку на столик, сцепила пальцы на коленях и несколько секунд смотрела на них, собираясь с мыслями.
— Я хочу поговорить, но не о погоде и не о книгах. О том, что натворила.
Полина не перебивала. Чай медленно остывал в руках.
— Я помню не всё, — продолжила Лидия. Голос был ровным, но девушка видела, как у матери побелели костяшки сцепленных пальцев. — Помню, как порвала приглашение на бал. Помню, как забрала тебя из Академии после третьего курса. Помню свою одержимость Платоновым. Помню, что решила, будто он обесчестил тебя, и превратила это в личную войну, в которой твоё мнение меня не интересовало.
Она замолчала. За окном проехала повозка, и цокот копыт по мостовой прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты.
— Помню наёмников, — произнесла Лидия тише, — и как подписывала контракт. Помню похищение отца Прохора. Отрывочно, как сквозь грязное стекло, но помню…
Полина молчала. Пальцы сжимали чашку так, что казалось, та вот-вот треснет.
— Я не стану прятаться за своей болезнью, — Лидия подняла глаза на дочь, и в них не было ни жалости к себе, ни просьбы о снисхождении. — Характер у меня был скверным и до болезни. Болезнь лишь обнажила то, что годами прикрывали приличия.
Мать замолчала, и молчание длилось долго. Полина видела, как Лидия перебирает что-то внутри себя, подбираясь к чему-то более глубокому, чем перечисление проступков.
— Когда я пришла в себя после операции, у меня было много времени, — заговорила мать, и голос её изменился, стал глуше, будто она говорила не столько с дочерью, сколько с самой собой. — Недели, когда я лежала и смотрела в потолок, и голова была пустая и ясная, впервые за годы по-настоящему ясная. Впервые я увидела всю свою жизнь не кусками, а целиком. Как она выглядит, если разложить её перед собой и посмотреть честно. Мне пятьдесят два года. Я родилась в обеспеченной и влиятельной семье, где мне дали всё: образование, дар, связи, деньги, имя. И что я сделала с этим?.. Вышла замуж за хорошего человека и превратила его жизнь в ад. Родила дочь и сломала ей детство. Развязала войну с человеком, которого моя дочь выбрала сама, потому что она посмела иметь собственную волю.
Лидия сглотнула.
— Я лежала в этой палате и думала: вот что от меня останется. Вот что люди будут помнить. Злую, жестокую женщину, которая прожила жизнь впустую и навредила всем, кого любила.
Лидия запнулась на этом слове, и Полина увидела, как по лицу матери прошла тень сомнения.
— А любила ли?.. — добавила она едва слышно.
Будто сама не была уверена, что имеет право на это слово. Потому что с теми, кого любишь, так не поступают, и Лидия это понимала.
— И мне стало так страшно от этого, — после паузы продолжила она, — как не было страшно никогда. Страшнее болезни. Страшнее смерти. Потому что болезнь случилась со мной, а это я сделала сама, своими руками, и это нельзя вырезать.
Она посмотрела на дочь, и Полина увидела то, от чего у неё перехватило дыхание. Глаза матери были полны слёз. Не сдерживаемых, не спрятанных за стиснутыми зубами и прямой спиной. Лидия плакала открыто, и слёзы катились по щекам, и она не вытирала их, не отворачивалась, не делала вид, что всё в порядке. Просто сидела и плакала, глядя на дочь, и от этого зрелища у Полины земля поехала из-под ног, потому что за двадцать лет она не видела мать плачущей ни разу. Ни единого раза. Солнце всходило на востоке, день сменялся ночью, а Лидия Белозёрова не плакала. Она кричала, приказывала, отчитывала, хлопала дверьми, швыряла вещи со стола, но не плакала. Слёзы были для слабых, а графиня Белозёрова слабой не была.
Женщина, которая сидела сейчас напротив Полины в кресле у окна, демонстрировала собственную уязвимость. И не стыдилась этого.
— Прости меня, — сказала Лидия, и голос у неё дрожал так, что слова были едва различимы. — Пожалуйста, прости меня.
Девушка не была готова к тому, что почувствовала. Думала, что готова. Думала, что проработала это с Анфисой, что разложила по полочкам, что приняла и отпустила. А потом мать сказала «прости меня», и внутри поднялась волна такой силы, что перехватило горло и защипало глаза. Годами она ждала этих слов. Перестала ждать. Запретила себе ждать. Похоронила саму надежду их услышать. Однако они прозвучали, и оказались такими простыми, такими маленькими, и от них было так больно, что Полина не смогла вдохнуть.
— Я не рассчитываю, что ты забудешь, я даже не рассчитываю, что простишь, я просто… — мать говорила сквозь слёзы, быстро, глотая окончания, будто боялась, что если она остановится, то ей уже не позволят продолжить, — … надеюсь, что мы можем, что между нами ещё можно что-то… построить. — Лидия сбилась, вдохнула, слова наползали друг на друга, и она не пыталась их выстроить, не пыталась говорить красиво, правильно, так, как подобает графине. — Что-то новое! Пожалуйста! Если ты готова. Если ты захочешь попробовать.
Полина поставила чашку на столик, потому что руки начали дрожать и она боялась расплескать чай. Внутри всё сжалось, и слова, которые она готовила по дороге сюда, разлетелись, как листья на ветру. Вместо них пришло то, чему научила её Анфиса: можно чувствовать любовь и боль одновременно, не выбирая одно за счёт другого, не отказываясь ни от чего.
— Я люблю тебя, мама, — сказала Полина, и голос предательски сел на последнем слове. — И я помню всё. Каждый крик. Каждый вечер, когда я лежала в темноте и ждала, что ты войдёшь и найдёшь повод меня отчитать.
Лидия не отвела взгляда, хотя Полина видела, как дёрнулись мышцы у неё на скулах.
— Я не готова делать вид, что ничего не было, — продолжила Белозёрова. — Я не умею и не хочу. Ты сделала мне больно, и я буду это помнить.
Она сглотнула.
— Но… я готова попробовать заново. С чистого листа не получится, слишком много на нём написано. С того места, где мы находимся… сейчас.
Лидия протянула руку, и движение было таким осторожным, будто она тянулась к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от неосторожного прикосновения. Пальцы коснулись запястья дочери и замерли, не решаясь сомкнуться. Полина накрыла ладонь матери своей, и Лидия сжала её, резко, крепко, с силой, которой Полина не ожидала от этих исхудавших за месяцы болезни рук.
  
Обе плакали. Полина уткнулась лбом в плечо матери и почувствовала под тканью домашнего платья острую ключицу и слабый запах лавандовой воды, который помнила с детства, с тех времён, когда мать ещё укладывала её спать и заправляла одеяло. Объятие было неловким, скованным; руки не знали, куда лечь, потому что тело забыло, как это делается. Лидия держала дочь одной рукой за спину, другой неуклюже гладила по волосам, и Полина чувствовала, как мелко подрагивают материнские пальцы. Ни одна из них не помнила, когда обнималась с другой в последний раз. Возможно, никогда.