Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)

Батя выслушал до конца, не перебив ни разу. Посмотрел на опрыскиватель, на мешок, на собаку. Потом задал единственный вопрос, который в этой ситуации стоило задавать:
— Жить будет?
— Будет. Порода вообще живучая, вопреки экстерьеру, — честно ответил я.
Батя присел на корточки, взял у девушки пса и осмотрел его сам, заглянул в ноздри, послушал дыхание, оттянул губу. Пупик снёс процедуру безропотно, из чего я сделал вывод, что кормит его в этой семье именно батя.
  
После чего батя повернулся к молодёжи, и я получил редкое удовольствие, наблюдать разбор полётов, в котором мне не нужно было участвовать.
— Поводок чей? — спросил он.
— Мой, но Пупик… — начала девушка.
— Поводок чей, я спрашиваю. Кто держал?
— Никто не держал, пап, он же на рулетке… — влез сын и осёкся, поняв, что показания даёт против себя.
— На рулетке, — повторил батя. — Час. В магазине. Собака голодная, скучающая, на холодном полу. Вы тут что делали час?
— Обои выбирали! В спальню! — девушка предъявила рулон, как алиби.
— Выбрали?
Пауза дала исчерпывающий ответ. Батя кивнул своим мыслям и продолжил тем же тоном, от которого его сын оседал на глазах, теряя в росте сантиметр за сантиметром.
— Кеды, значит, за пятьсот долларов. Мать вам из Америки их везла. А если бы этого человека рядом не оказалось, на такси до ветеринарки у вас бы деньги нашлись? Или гуглили бы, пока собака не перестала дышать?
— Я хотел погуглить… — совсем тихо сказал сын.
— Он хотел погуглить, — сообщил батя проходу. Проход сочувственно промолчал. — Медик собаку с того света вытащил, а эти двое ему судами грозят. Юристы с чакрами.
— Между прочим, у меня правда аура… — начала девушка.
Батя молча посмотрел на неё. Девушка ощутимо уменьшилась в объёме и тему ауры закрыла, судя по лицу, навсегда, вместе с чакрой стопы.
— Так, — подытожил он. — Мешок этому человеку оплатите. Опрыскиватель тоже, он его из-за вашей собаки вскрывал. С карманных, не с маминых. И извинитесь. Внятно.
— Ну извини-и… — заныл сын.
— Внятно, я сказал. Как мужик. Глаза поднял.
Сын поднял глаза, набрал воздуха и выдал почти по-человечески:
— Извините. Мы виноваты, недосмотрели за собакой. Спасибо, что спасли Пупика.
— Извините, — эхом добавила девушка и, подумав, прижала пса к груди уже как-то по-настоящему. — И спасибо. Он вообще-то хороший, просто нервный.
— Порода такая, — сказал я. — Хороший и нервный это у пудтглей заводская комплектация. Кормите вовремя, гуляйте дольше, и злости в нём станет ровно вполовину.
Батя тем временем повернулся ко мне, и выражение у него стало другим.
— Где принимаете, доктор? Собаку к вам привезу на осмотр, — сообщил он.
Я достал визитку пет-пункта. Батя прочитал её внимательно, кивнул и убрал в нагрудный карман.
— Покровский, — сказал он. — Запомню. Бывайте, доктор. Пыль с куртки дома щёткой снимите, по сухому, водой не трите.
— Знаю, — улыбнулся я. — Работа такая.
— Вот и я смотрю, что знаете.
Расходились почти тепло. Сын под руководством отца переложил мой порванный мешок на их тележку кверху дырой, девушка увела отчихавшегося Пупика на коротко смотанной рулетке, а зрители, лишившись представления, начали разбредаться по своим делам. Женщина с плинтусом уходила последней и на прощание показала мне большой палец.
На кассе пробили всё, включая опрыскиватель, который я, подумав, оставил себе. В хозяйстве пригодится, инструмент, освящённый спасённым пациентом, выбрасывать нельзя, плохая примета.
В клинику я вернулся к закрытию. Денисов сдавал смену коротко и по существу: два плановых осмотра, оба без сюрпризов, выручка в кассе, записи в журнале и, отдельной строкой, в его блокноте.
Мы уже гасили свет в приёмной, когда сверху, из-под потолка стационара, спланировала белая тень и с чеканным стуком приземлилась на стойку администратора. Феликс сложил крылья и вытянулся.
— Товарищ главврач! Разрешите обратиться по вопросу, не терпящему отлагательств!
— Разрешаю, — ответил я.
— Докладываю обстановку! Завтра в восемь ноль-ноль на объект прибывает неучтённый контингент! При этом во вверенном мне стационаре размещены нелегалы в ассортименте и особо охраняемый объект за ширмой! — Феликс сделал паузу и снизил голос: — Требуется протокол допуска. Без протокола не могу гарантировать режим секретности. Строителям хватит одной открытой двери, товарищ главврач.
Я хотел было отшутиться, но не стал. Сова была права по всем пунктам. Несколько посторонних человек на объекте, дверь стационара на обычной защёлке, а за этой дверью говорящая сова без документов, невидимый хамелеон, геккон, которого по бумагам не существует, и дракон, которого не существует по всем бумагам сразу. Одна открытая дверь, один любопытный отделочник с телефоном, и все мои тщательно выстроенные легенды посыплются быстрее старой штукатурки.
— Протокол будет, — сказал я. — Работаем так. Стационар с завтрашнего утра объявляется карантинной зоной. На дверь вешаем табличку: «Карантин. Инфекционный контроль. Не входить». Легенда для бригады, внутри агрессивный заразный зверь на строгой изоляции. Вопросы бригады переадресуются мне. Дверь держим закрытой всегда, вход только для своих.
— Принято! — Феликс аж приподнялся на лапах. — Разрешите уточнение. Кто обеспечивает звуковое сопровождение легенды?
— Звук обеспечит Пуховик. Договорюсь с ним лично, ему понравится.
Из глубины стационара, из вольера, донеслось вопросительное «фр-р?», а следом пробный раскат на нижнем регистре, от которого дрогнули стёкла шкафа с кормами. Четвёртый уровень, подростковый энтузиазм и полное отсутствие сценического стеснения. Легенда получала голосовое сопровождение экстра-класса.
— И последнее, — Феликс приосанился. — Ходатайствую о назначении меня комендантом карантинной зоны. С правом останавливать и досматривать.
— Останавливать — да. Досматривать, только с моего разрешения.
— Есть досматривать с разрешения! — в жёлтых глазах горело удовлетворение служаки, дождавшегося настоящего дела. — Заступаю немедленно. Разрешите идти готовить рубежи?
Я разрешил. Уже от дверей я слышал, как он вполголоса инструктирует стационар: «Товарищи! С завтрашнего дня объект переходит на осадное положение…» Судя по отсутствию возражений, личный состав отнёсся к осадному положению с пониманием. Или спал.
Мы с Денисовым задержались ещё на десять минут, поделили завтрашний день. Приём ужимаем, тяжёлые манипуляции не назначаем, под перфоратор оперируют только сапёры, а с Алишером я договорюсь о часе тишины после обеда, на осмотры нервных. Денисов записал и это. Блокнот у него, по моим прикидкам, подходил к середине.
Дома же пахло хлебом.
Запах встретил меня ещё на лестнице, за пролёт до двери, и вёл до самой кухни. Первый хлеб из профессиональной духовки стоял на решётке посреди стола, круглый подовый каравай с надрезом крестом, с коркой того самого цвета, за который пекари готовы продать душу. Олеся крутилась рядом.
— Ты вовремя! Он ещё горячий, резать опасно, мякиш сомнётся.
После чего взяла нож и отрезала мне горбушку. Логика тут не ночевала, но с логикой в этом доме и не спорили, горбушка, хрустнув, легла мне в ладонь, сверху лёг кусок масла, и следующие минуты я был занят исключительно тем, ради чего человечество вообще придумало печь хлеб. Духовка, кстати, действительно урчала. Я прислушался и решил считать это конвекцией повышенной душевности.
За хлебом я отчитался о прожитом дне. Про Пупика, шпаклёвку и опрыскиватель Олеся слушала, зажимая рот ладонью, а на «он теперь медицинский» не выдержала и хохотала так, что леопардёнок прибежал из эркера проверять обстановку.
  
— И он его купил? Опрыскиватель этот?
— Купил. Инструмент, спасший пациента, не бросают. Стоит теперь в клинике.
— А батя этот, значит, собаку к тебе привезёт, — Олеся отломила себе корку. — Смотри, Миш. У тебя так вся клиентура скоро будет из тех, кого ты по магазинам и подворотням спасал.