Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)
— Вот с этого и надо было начинать, Кирилл. А не с моей охреневшести, — сказал я. — Докладываю. Сосед тебе уже найден. Человек проверенный, работает у меня, аккуратный, платёжеспособный, въезжает завтра вечером в мою комнату. Так что можешь выдыхать, аренда остаётся пополам.
— Сосед? — Кирилл поднял голову. — Какой ещё сосед? А чего мне никто не сказал⁈
— Тебе сейчас сказали. Завтра познакомитесь.
— А он нормальный хоть? Не храпит?
— Тише тебя, — сказал я чистую правду.
Кирилл посидел ещё, переваривая, пробурчал в нашу сторону что-то среднее между «извините» и «сами разбирайтесь», забрал из холодильника кефир и хлопнув дверью ушел к себе.
Олеся пересадила леопардёнка на табуретку, подошла и обняла меня за шею.
— Мой герой, — сказала она мне в ухо. — Духовку вылечил, скидку выбил, брата успокоил. Мы завтра переезжаем, ты понял вообще? Я выходной взяла, вещи собрать. И твою сумку соберу заодно, там всё равно кот наплакал, две рубашки да халат.
Она поцеловала меня, леопардёнок на табуретке засыпал нас голубыми искрами, то ли салютуя, то ли ревнуя.
— И знаешь что, — Олеся отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. — Первым делом на новой кухне я испеку хлеб. Настоящий, на закваске. Антонина Петровна сказала, свекровь её всегда так делала на новоселье, чтобы дом принял. Плита у нас теперь с понятиями, надо уважить.
— Уважь. Только духовку сначала прогрей пустой, там три года никто не пёк, пусть привыкнет.
Хлеб на новоселье это правильно, тут мы с покойной свекровью Антонины Петровны сходились полностью.
Следующий день клиника отработала на пределе пропускной способности.
С утра пошёл конвейер, будто сговорились всем районом. Кошка-сквозняк с защемлением, два хомяка подряд, попугай с ободранной магической эмалью на клюве, чей-то бульдог, наевшийся мела вперемешку с обоями. Бульдога, кстати, я запомню надолго. Хозяйка утверждала, что он «немножко лизнул стену», рентген утверждал, что в бульдоге полтора квадратных метра обоев вместе с мелом, и правда, как обычно, была на стороне рентгена. Присесть было некогда, обедали все по очереди, стоя, и даже Пухлежуй, обычно клянчивший у каждого посетителя, к полудню утомился и ушёл спать под стойку.
Денисова я поймал в коридоре между пациентами, в буквальном смысле на бегу.
— Кирилл, слушай задачу. Через две недели идёшь со мной на закрытый аукцион, корпоративный. Подробности вечером, если коротко, в кулуарах будут распродавать списанное медоборудование, и мне нужен человек, который отличит живую эндоскопическую стойку от крашеного трупа и не даст нас нагреть на пневмостоле. Ты в клинике на таком работал. Возьмёшься?
Денисов застыл со шприцем в руке. По его лицу прошло удивление, а следом тщательно скрываемая гордость.
— Возьмусь, — сказал он. — Я по столам вообще… я вам вечером список составлю, что смотреть в первую очередь, по каким узлам пневматика сыпется. Там знаете сколько нюансов?
— Вот и составь. Всё, у тебя хомяк, у меня бульдог.
Список Денисов принёс к вечеру, на трёх листах, с подчёркиваниями и сносками. Слово «доверие» он понимал буквально и отрабатывал сразу.
Между делом я наблюдал и ещё одну перемену, на которую смотреть было чистое удовольствие. Расстановка сил на фронте Ксюша-Саня за сутки развернулась на сто восемьдесят градусов.
Теперь надутым ходил Саня. Он таскал зверей, подавал инструменты и бухтел себе под нос, а Ксюша вокруг него разве что не порхала.
«Сань, подай бинтик, пожа-алуйста». «Сань, ты кофе себе налил? Я сварила». «Сань, давай я сама подержу, он тяжёлый». Саня бурчал, но бинтик подавал, кофе пил и тяжёлое подавал.
В обед Ксюша молча поправила ему воротник халата, вывернувшийся внутрь, и Саня покраснел так, что перепутал карту хомяка с картой попугая. Вся эта дипломатия была настолько прозрачна, что Денисов дважды ловил мой взгляд и красноречиво поднимал брови.
Причину рокировки я не пытался понять. Я усвоил, что в механику молодых отношений врач вмешивается только при кровотечении.
К закрытию конвейер иссяк, мы провели первую в истории клиники церемонию передачи поста.
Феликс принял стационар под личную ответственность, обошёл посты, проверил щеколду Пуховика театральным касанием когтя и занял позицию на шкафу с видом маршала на командном пункте.
Денисов, пожелав Ксюше удачного переезда, отбыл домой. А мы втроём, я, Саня и Ксюша, погрузились Ксюшиными пожитками и двинулись пешком, благо идти было три квартала.
Пожитков оказалось ровно по женскому прогнозу — две сумки, одна большая, одна поменьше, коробка с книгами и переноска, из которой недовольно позвякивала Шипучка, разбуженная на самом интересном месте.
Вот и верь потом, что у них один рюкзак. За время пребывания в клинике Ксюша подразжилась вещами.
— Всё никак не верится, — призналась Ксюша, оглядываясь на клинику. — Своя комната. Я в стационаре-то уже как дома была, а тут… Спасибо вам, Михаил Алексеевич. Вообще за всё.
— Сочтёмся дежурствами, — сказал я, потому что на благодарности такого калибра отвечать иначе не умею. Большую сумку тащил Саня, и с каждым кварталом его бухтение набирало обороты.
— Не, ну а чего, — бухтел он. — Нормально вообще. Ксюх, вот честно, мне вся эта затея не нравится. Вот вообще. Ты будешь жить в одной квартире с каким-то левым мужиком! Незнакомым! Да кто он вообще такой? Чем занимается? А вдруг он это… ну… странный? Вдруг маньяк? По статистике, между прочим, каждый десятый…
— Саня, — вздохнула Ксюша.
— Что «Саня»? Я, может, волнуюсь! Я не одобряю!
Я шёл впереди и на «каждом десятом» не выдержал, расхохотался в голос, так, что Шипучка в переноске возмущённо звякнула.
— Чего смешного, Михаил Алексеевич? — обиделась за Саню Ксюша. — Он вообще-то дело говорит! Я этого соседа в глаза не видела! Вдруг он правда странный?
— Саня, — сказал я, отсмеявшись, — можешь быть абсолютно спокоен за честь и безопасность Ксюши. Этот страшный незнакомый мужик, самый безобидный продавец в этом городе. Я с ним живу под одной крышей полгода. Худшее, на что он способен, это допить чужой кефир и заорать при виде ящерицы.
— Продавец, — мрачно повторил Саня, которого моя характеристика не успокоила ни на грамм. — Знаем мы этих продавцов. Улыбаются, рассрочки впаривают…
— А сосед вообще в курсе про Шипучку? — спохватилась Ксюша уже во дворе. — Мимик всё-таки. Вдруг он боится.
— В курсе, что будет зверёк, — уклончиво сказал я. Про то, что он будет, я собирался сообщать Кириллу поэтапно. — Знакомство проведём мягко.
До самого подъезда Саня дохмуривался до состояния грозовой тучи.
Дверь я открыл своим ключом, пропустил всех в прихожую и крикнул вглубь квартиры:
— Кирилл! Выходи! Принимай пополнение, сосед приехал!
— Ну наконец-то, — донеслось из комнаты. — Иду!
Из своей двери, в домашних шортах и футболке, вышел Кирилл. Улыбка у него была заготовлена заранее, вежливая, гостеприимная, отрепетированная, надо думать, перед зеркалом, и первые слова тоже.
— Добро пожа…
Саня рядом со мной подобрался и расправил плечи, готовый защищать Ксюшину честь от первого же неверного движения. Ксюша с любопытством выглянула из-за его плеча.
Взгляды встретились.
И дальше я наблюдал то, что в моей практике по скорости развития могло сравниться только с анафилактическим шоком.
Заготовленная улыбка Кирилла прожила мгновение. Следом по его лицу прошло узнавание, за узнаванием шок, а за шоком, стремительно и без остановок панический страх. Он побледнел и сделал шаг назад, упёршись лопатками в дверной косяк.
С Ксюшей происходило обратное. Вежливое любопытство на её лице потухло, глаза сузились до двух льдистых щелей, и из этих щелей на Кирилла смотрела ненависть такой выдержки и крепости, какой я у моей ассистентки не видел ни разу за всё время работы.
Саня, готовившийся защищать Ксюшу от незнакомого маньяка, переводил взгляд с одного окаменевшего лица на другое и явно не понимал, на чьей стороне ему теперь напрягать кулаки.