Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)
Олеся смотрела на геккона, прижав ладонь ко рту, и по её глазам я видел, что в стационаре этот пациент не залежится. Антонина Петровна достала из рукава платочек и промокнула глаза, стараясь делать это незаметно.
— А я её выбрасывать собиралась, — сказала она дрогнувшим голосом. — Ирод я старый.
— Вы не знали. Никто не знал, его и услышать-то мог только… специалист, — я аккуратно опустил геккона в нагрудный карман куртки, где тот немедленно свернулся тёплым калачиком, высунув наружу одну мордочку. — Заберу его в клинику, отмою, откормлю, а дальше решим. Он теперь мой пациент.
— А плита? — спохватилась Олеся. — Она же теперь…
Вместо ответа я повернул ручку ближней конфорки и щёлкнул поджигом.
Пламя появилось сразу, с первой искры. Синее, аккуратной короной по всему кольцу, без единого рыжего языка. Я повернул ручку духовки, за толстой дверцей загудело и в смотровом окошке разлился тёплый свет.
Олеся оказалась у плиты, пока я убирал руку. Она присела к окошку, заглянула, поводила ладонью над конфоркой, оценивая жар на той высоте, на какой его оценивают только повара, и обернулась ко мне с горящими глазами.
— Миш. Она держит идеально. Ты посмотри на пламя, ни одного скачка! Это же профессиональная печь, на такой в ресторанах работают! Да я на ней… да у меня же…
Дальше слова у неё кончились, и осталась одна арифметика будущих тортов, читавшаяся по лицу.
Антонина Петровна переводила взгляд с плиты на меня и обратно. На лице её боролись восемьдесят лет здравого смысла и то, что она только что видела собственными глазами.
— Молодой человек, — наконец сказала она с большим чувством. — А вы вообще кто? Врач или все-таки мастер по плитам? Мне в ЖЭКе говорили, полплиты разбирать, автоматику менять! Пятьдесят тысяч! А вы её… конфетой!
— Я фамтех, Антонина Петровна, — сказал я. — Ваша плита абсолютно исправна и переживёт нас всех. Ей нужен был врач для жильца, мастера тут бессильны. И да, квартиру мы берём. Со скидкой, как договаривались.
Хозяйка открыла рот. Закрыла. По глазам было видно, как она прикидывает, честно ли оставлять скидку теперь, когда плита работает, и как быстро приходит к выводу, что с человеком, который разговаривает с духовками, лучше не торговаться.
— Студентам этим я всё-таки позвоню, — грозно пообещала Антонина Петровна, воинственно выпрямившись. — Родителям их тоже позвоню! Завели живую душу и бросили в плите!.. У меня телефоны остались, я им устрою!
— Лучше не надо, Антонина Петровна, — попросил я. — Зверёк нелегальный, начнёте звонить, вопросы пойдут к вам, у кого он три года прожил. Считайте, что его не было. Был дефект теплоизоляции, я его устранил.
Хозяйка посмотрела на меня с уважением человека, оценившего ход.
— Дефект, — согласилась она. — Устранили. Берите, — решительно сказала она. — Со скидкой. Таким жильцам я только рада. А зверёныша этого… вы уж его подлечите. И заходите потом с ним ко мне в гости, я ему… я курочки отварю, можно ему курочки?
— Курочки можно, — заверил я. — Через недельку, когда желудок в порядок приведём.
Олеся повисла у меня на шее, поцеловала куда-то в скулу и зашептала в ухо вперемешку планы на новоселье, меню из шести позиций и что-то про шторы цвета топлёного молока, в тон плите. Я держал её за талию, слушал вполуха и чувствовал тепло свернувшегося геккона.
Квартира с эркером, зелёным двором и профессиональной духовкой доставалась нам на пятнадцать тысяч дешевле рынка благодаря запуганной ящерице.
Внутри у меня тем временем ставилась последняя подпись. Квартира прошла обе проверки, стариковскую, по трубам и углам, и главную, по лицу Олеси у духовки. Вопрос с переездом решился за один вечер, и решил его, по большому счёту, голодный геккон.
Часы на кухонной стене показывали без двадцати семь, и у меня оставалось ещё одно обещание на сегодня.
— Олесь, вы тут с Антониной Петровной договор оформляйте, я всё подпишу вечером. Или сама подпиши. Мне к пациенту надо, к вчерашнему. Я обещал.
— К тому крупному? — понимающе уточнила Олеся.
— Ну если не крупному, то очень большому.
Такси я поймал на углу, и водитель, услышав адрес питомника, уважительно поднял брови. Геккон в кармане пискнул на повороте и получил вторую конфету, обнаруженную в кармане куртки.
В «Золотом питомце» меня ждали. Ворота поехали в сторону ещё на подъезде, у шлюза охрана кивнула, как своему, а на дорожке к куполу меня встретил лично Гольдман, отдохнувший, в безупречном летнем костюме, с вернувшимся на место лоском.
— Михаил. Точны, как хирург, — он пожал мне руку и повёл к куполу. — Бастион ел утром, бульон принял хорошо. Мои специалисты дежурят посменно, наблюдение круглосуточное, как вы велели.
— Как переночевали? — спросил я.
Мы прошли мимо зеленый ограды и двинулись вглубь участка.
— Ночь прошла спокойно, — докладывал Гольдман по дороге с обстоятельностью, которой я от него не ждал. — Спал до полудня, днём час ходил по арене, к вечеру просил летать, не разрешили, как вы велели. Бульон принимает, на персонал не реагирует. На вас, думаю, отреагирует, и мне интересно, как.
Под куполом за сутки прибрались. Разгромленные скалы вывезли, песок разровняли, и на чистой арене, вытянувшись во всю свою немаленькую длину, лежал Бастион. Серебристое оперение в вечернем свете отливало сталью, бока глубоко поднимались. По периметру, за барьером, на почтительном расстоянии была ветслужба с планшетами, и по тому, как они топтались, было ясно, что ближе барьера за сутки никто не подошёл.
Когда я шагнул на арену, грифон поднял голову.
За барьером дружно втянули воздух и замерли. Кто-то из ветслужбы сдавленно посоветовал мне не делать резких движений. Я шёл через арену спокойно, обычным шагом, как хожу на обходе, и полторы тонны зверя следили за мной, повернув голову, немигающим янтарным глазом.
Я остановился в трёх шагах от него. Бастион смотрел на меня с высоты своего роста, а потом медленно, плавно опустил гигантскую голову до уровня моей груди.
Я положил руку ему на клюв, на чёрную тёплую роговицу, и приоткрылся.
Вчерашнего ужаса не было. Навстречу мне шло глубокое, спокойное тепло, и в этом тепле отчётливо стояло одно:
«…ты… помню… дышу…»
— Дышишь, — согласился я вслух. — И правильно делаешь. А теперь открой-ка рот, гигант, посмотрим, что у нас там.
Не знаю, что понял грифон, слова или намерение, но клюв раскрылся передо мной покорно и широко. За барьером кто-то уронил планшет.
Я подсветил фонариком и осмотрел глотку по всем правилам. Слизистая по ходу пластины была разодрана, две борозды глубокие, с отёком по краям, но чистые, без нагноения и без некроза. Молодой здоровый организм уже взялся за ремонт.
— Порядок, — я погасил фонарик, и клюв так же покорно закрылся. — Заживёт. Больно глотать будет ещё дня три, потерпи. Бульон тебе носят правильный.
«…кислый… бульон кислый…» — наябедничал грифон с интонацией, которую я до сих пор встречал только у Пухлежуя перед стойкой с лукумом.
— Разберёмся и с кислым.
Гольдману я эту жалобу передал дословно, и через минуту у кухни питомника стало на одну служебную проверку больше. Пациент, который может пожаловаться лечащему врачу напрямую, минуя весь персонал, дисциплинирует хозяйство лучше любого аудита.
У барьера меня перехватил вчерашний фамтех со сканером. За сутки он, судя по глазам, спал часа два, а остальное время читал.
— Доктор, я по асфиксии протокол набросал, — он протянул планшет, на котором убористо теснился текст. — Посмотрите, когда будет время? И про кашлевой рефлекс у эфирных птиц я нашёл только одну статью, старую, там половины нет из того, что вы говорили…
— Посмотрю, — пообещал я и добавил, потому что парень этого заслуживал: — Протокол в такие сроки это правильно. Учитесь на своих завалах, коллега, из таких выходят лучшие врачи. Проверено.
Обратно к Гольдману я шёл под восхищенным взглядом всей ветслужбы. Бастион проводил меня до барьера, неспешно вышагивая рядом, как очень большая почётная стража, и у барьера легонько, почти невесомо толкнул меня клювом в плечо. С учётом его габаритов это был серьезный толчок, но для него равносильно объятию.