Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)
Они переглянулись, и по этим взглядам было видно, что слово «выходной» каждый из них примеряет на себя, как непривычную обновку.
— Могу посоветовать фельдшера, — оживился Денисов, доставая телефон. — Однокурсница моя, Вера, сейчас в круглосуточке на Лиговском, устала от их смертельного графика. Руки золотые, звери её любят, а начальство заело. Я ей сегодня же напишу.
— Пиши. Собеседование на неделе. Администратора будем искать по объявлению, Ксюша, с тебя список того, что должен уметь человек на стойке, ты это знаешь.
— Список будет, — охотно кивнула Ксюша. Но сразу поникла. — А в выходной можно будет приходить? Ну, просто так. Проведать.
— Нужно будет сдерживать себя, чтобы не переборщить с посещениями, — вздохнул я. — Но можно.
— Тогда нужно будет точно съезжать из стационара, — решилась Ксюша, и щёки у неё порозовели. — В комнату. Раз ночные дежурства теперь будут закрыты. Я на выходных перевезу вещи. У меня рюкзак только, да Шипучка.
— Подожди торопыга! Мы еще квартиру не сняли. Но думаю до конца недели этот вопрос решится. Кирилла я предупрежу, — пообещал я и мысленно поставил себе галочку рассказать Кириллу заранее и про мимика тоже. С его утренней реакцией на хамелеона знакомство со зверьком следовало готовить постепенно.
Инцидент был исчерпан окончательно. Смена разошлась по местам, Паскаль отправился в клетку, куда ему торжественно, под опись, была выдана вода, вместо эклера, и клиника покатилась по обычным рельсам приёмного дня.
Олеся зашла за мной без четверти пять, в лёгком платье и с глазами, в которых нетерпение боролось с суеверным страхом сглазить.
— Поехали квартиру смотреть! Миш, я всё утро про неё думаю. По объявлению она слишком хорошая. Так не бывает.
— Вот и проверим, бывает или нет, — отозвался я.
С квартирой надо было спешить, потому что после нее, нужно было ехать к Гольдману, осматривать Бастиона. Задерживаться было нельзя.
Всю дорогу в такси Олеся честно пыталась не обнадёживаться вслух и не выдержала на втором повороте. К третьему я уже знал, где в новой квартире встанет её рабочий стол для заказов (так и не понял каких), куда мы поставим шкаф и почему спальня должна выходить окнами во двор. Я слушал, кивал и держал при себе занудное «сначала посмотрим», сегодня ей полагалось помечтать.
Дом обнаружился в тихом квартале, где липы смыкались над улицей и во дворах ещё стояли деревянные столы для домино. Дом был четыре этажа, с толстыми стенами и лепным карнизом. Такие дома я уважал ещё в прошлой жизни, их строили люди для себя, надолго. Не то что нынешние картонные коробки.
У подъезда нас ждала хозяйка. Антонина Петровна оказалась сухонькой интеллигентной дамой за семьдесят, с уложенными буклями, в кофте с брошкой.
— Проходите, молодые люди. Третий этаж, лифта нет, зато и ломаться нечему.
Олеся пропала в этой квартире с порога. Я видел это по её лицу, по тому, как она застыла в прихожей, глядя вверх, на трёхметровый потолок, как прошла к окну и положила ладони на широкий подоконник, как парта, как выглянула во двор, зелёный, глубокий, с теми самыми липами.
— Миш, — шёпотом позвала она. — Миш, тут окна огромные. Сквозняк можно устроить летом. И смотри, какой пол.
Паркет ёлочкой был перестелен и отциклёван. Я предоставил Олесе влюбляться и занялся своей частью работы.
За две жизни я принимал квартир больше, чем иной риелтор, и знал, куда смотреть. Я простучал трубы в ванной, свежие, полипропилен, открыл оба крана на полный напор, напор стоял ровный, слил бачок, заглянул под ванну с фонариком телефона, сухо. Прошёл по углам во всех комнатах, принюхиваясь и подсвечивая стыки, плесенью не пахло ни в одном, обои сидели без пузырей.
Окна новые, дорогие, открывались одной рукой. Проводка в щитке стояла свежая, с автоматами, счётчик опломбирован в прошлом году.
Нашлась даже кладовка, глубокая, с полками, при виде которой Олеся ахнула и произнесла слово «заготовки» с той же интонацией, с какой Паскаль произносил слово «эклеры». Ремонт был не косметический, каким прикрывают гниль перед сдачей, капитальный, сделанный для себя, с запасом.
И чем дальше я смотрел, тем сильнее хмурился.
Олеся поймала меня в коридоре и зашептала в ухо, сияя:
— Тридцать восемь. Миш, тридцать восемь тысяч в месяц! Я когда объявление увидела, решила, опечатка. За такую квартиру, в этом районе, с этим ремонтом! Соседка моя за убитую однушку у метро сорок две платит!
— Вот именно, — сказал я тихо.
— Что «вот именно»?
— Такая квартира в этом районе стоит пятьдесят пять. Минимум. Скидка в пятнадцать тысяч, Олесь, это уже не скидка. Это доплата за что-то, о чём нам пока не сказали. Бесплатный сыр я в своей жизни видел только в одном устройстве.
Сияние в её глазах притухло, и мне стало почти стыдно. Почти. Из нас двоих кто-то должен был оставаться старым занудой, и на эту должность я себя нанял давно.
Антонина Петровна ждала нас в большой комнате, сложив руки на животе, и по этим сложенным рукам я всё понял ещё до разговора. Так стоят люди, которые ждут неудобного вопроса и знают, что он будет задан.
— Антонина Петровна, — начал я. — Квартира прекрасная. Ремонт свежий, коммуникации в порядке, район тихий. И сдаёте вы её на пятнадцать тысяч ниже рынка. Я врач, я привык, что если анализы идеальные, а пациенту плохо, значит, смотрели не те анализы. В чём подвох? Клопы? Соседи с перфоратором? Дом под расселение?
Хозяйка вздохнула, и букли её скорбно качнулись.
— Никаких клопов, молодой человек. Дом крепкий, соседи тихие, сверху вообще профессор консерватории, вы его слышать будете только по субботам, и то Шопена. Идёмте. Проще один раз показать.
Она провела нас на кухню.
Кухня была из тех, про которые Олеся вздыхала над объявлениями. Метров двенадцать, окно во двор, место и для стола, и для дивана. Вдоль стены стоял добротный гарнитур, а в центре его, между тумбами, возвышалась плита.
Такой плиты я не видел ни в одной из жизней. Винтажная, литая, в эмали цвета топлёного молока, с медными ручками, начищенными до блеска, с четырьмя тяжёлыми чугунными конфорками и духовкой за толстой дверцей со смотровым окошком. Вещь была дорогая, штучная, довоенной школы, такие плиты ставили в дома, где готовили всерьёз.
— Красавица, — с горечью сказала Антонина Петровна. — Мужу от его матери досталась, а той от её матери. Свекровь моя, царствие ей небесное, на ней такие пироги пекла, что к нам полдома по воскресеньям сходилось. И я тридцать лет пекла, пока муж жив был. Восемьдесят лет служила без единого нарекания. А теперь… — она махнула рукой. — Теперь она бешеная.
— В каком смысле бешеная? — осторожно спросила Олеся.
— В прямом, деточка. До вас тут студенты жили, три года снимали. Неряхи, прости господи, я к ним с проверкой раз в полгода заходила и седела. И после них плита сломалась. Живёт своей жизнью, никого не слушает. Поставишь суп, она его в лёд превращает, кастрюля инеем покрывается. Поставишь чайник, она пламя до потолка выдаёт, у меня штора старая так и сгорела. Духовку включишь, оттуда воет. Я мастеров вызывала, из ЖЭКа и частных. Один всё простукал, развёл руками, говорит, менять горелки и всю автоматику, пятьдесят тысяч, и не ручается. Второй полез внутрь с отвёрткой, так она в него огнём плюнула, он инструмент бросил и убежал, деньги за вызов не взял даже. А газовщик вовсе прибор к ней поднёс и говорит, странно, подача перекрыта, а она греет. Чем греет, спрашиваю. Молчит. Продать её тоже пробовала, антиквары приезжали, ахали, а как включили да послушали, как она из духовки воет, так и уехали. Отключить пробовали, газ перекрывали, от сети отсоединяли, ей всё равно, морозит и жжёт по своему усмотрению. И не вынести её, она на собственном основании стоит, в перекрытие вмурована, старая постройка, мне так и сказали, будете выкорчёвывать, полкухни вскроете. Вот и сдаю со скидкой, честно всех предупреждаю. Готовить на ней невозможно, купите себе микроволновку, а к ней лучше вообще не подходить.