Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)

План, который сложился у меня в этот момент, был чистым безумием. Но других у меня не было.
Идея была безумной по любым меркам. Я прокрутил её в голове трижды, поискал изъяны и нашёл их десятка полтора. Потом посмотрел вниз, на серебристую тушу, хрипящую на разгромленной скале, свериться с альтернативами. Альтернатив не было.
Обычные Хамелеоны, бьют языком на две своих длины и снимают муху с листа, не шелохнувшись всем остальным телом. Мой экземпляр был вдвое крупнее любого магазинного, прошёл огранку в лаборатории, где из него делали живой инструмент, и час назад на моих глазах вытянул языком крошку бисквита с расстояния в полстола, между двумя приступами икоты.
  
Полтора метра дистанции и точность снайпера. А ещё он был невидим, бесшумен и не имел запаха, то есть для обезумевшего грифона не существовал вовсе. По моим прикидкам с галереи, осколок сидел сантиметрах в сорока от края клюва. Для языка, снимающего крошку, дистанция была с запасом.
Оставался вопрос, на который у медицины ответа не было. Я собирался послать в пасть обезумевшего хищника собственного пациента. Старик во мне поморщился и напомнил про «не навреди». Я возразил ему, что вред от осечки грозил Паскалю разве что испугом, невидимку на моём плече грифон не видел и не чуял. Полуторатонному зверю внизу без нас оставалось жить часы. Старик проворчал, что торг с совестью я оформил подозрительно быстро, и умолк.
Я присел у рюкзака, будто поправить лямки, и потянул молнию на ширину ладони.
— Паскаль. Слушай меня внимательно и не перебивай. Сейчас ты вылезешь и сядешь мне на плечо. Невидимым. Будешь сидеть тихо и крепко держаться. Я подманю птицу вплотную и скажу «бей». По этой команде ты стреляешь языком ей в глотку, цепляешь чёрную пластину, которая там стоит поперёк, и выдёргиваешь. Одним рывком, на себя. Всё понял?
Из рюкзака на меня уставились два жёлтых глаза. Потом глаза разъехались в стороны, один на меня, второй в направлении вольера, откуда как раз донёсся скрежещущий клёкот, и съехались обратно.
— Док, — зашептал Паскаль. — Вы псих. Вы конченый псих, простите за прямоту. Меня же сдует! Там ветер от крыльев, я видел в щёлочку! И я только поел! Меня стошнит! Прямо на грифона, док, и он нас обоих съест, сначала вас, вы крупнее!
— Не сдует. Ты по обоям от совка уходил, удержишься и тут. Дистанция будет метр, для тебя это в упор.
— Метр! — рюкзак содрогнулся. — До этого! В упор! Док, я разведчик, а не снайпер!
Я наклонился ниже и выложил последний аргумент. Против такого противника годилось только одно оружие, и я знал какое.
— Сделаешь чисто, куплю тебе ящик эклеров. Заварных, со свежим кремом.
Рюкзак замолчал. В наступившей тишине было слышно, как тяжело, с усилием сглотнули.
— Два, — хрипло сказал Паскаль.
— А если я промахнусь? — совсем тихо спросили он, и наглость из голоса пропала. — По движущейся. В темноте. Такого размера. Док, а если я промахнусь, оно же вас…
— Ты снимал крошку со стола во время паузы меж икоты. Ты не промахнёшься. Я в свою бригаду абы кого не беру.
Рюкзак помолчал, переваривая слово «бригада».
— Договорились. Два ящика.
Молния разъехалась шире, и по моей руке вверх пробежала цепкая, отяжелевшая от торта тяжесть. На плече она устроилась, поёрзала, вцепилась коготками в куртку и пропала из вида, остался только ощутимый вес. У самого уха раздался тишайший обречённый вздох.
— За два ящика, — прошелестело оттуда. — Исключительно за два ящика.
Теперь предстояла моя часть работы, и она нравилась мне ещё меньше.
Пациент должен был подойти сам, вплотную, причём мордой ко мне, с раскрытым клювом. В его нынешнем состоянии существовал единственный способ этого добиться, и он в учебниках по технике безопасности шёл под рубрикой «никогда так не делайте».
Сначала я навёл порядок в зрительном зале.
— Давид Маркович, распоряжение. Охрану с мостиков убрать за остекление, стволы опустить, лишний свет на ярусах погасить. Пациент в панике, каждый блик и каждый силуэт для него сейчас угроза. Мне нужно, чтобы во всём куполе осталась одна цель. Я.
Гольдман махнул старшему охраны, приказ ушёл по рации, пока я договаривал последнее слово. Ярусные прожекторы гасли один за другим, и вольер погружался в дежурный полумрак, в котором серебристое оперение стало казаться ещё светлее.
У стены балкона стояла брошенная тележка, застрявшая здесь с эвакуации. В стальном ведре на ней лежала эфирная говядина, крупными шматами. Я выбрал шмат поувесистее, взял его в левую руку и пошёл к открытой створке в остеклении.
— Покровский, — голос Гольдмана догнал меня у самого проёма. — Что вы делаете?
— Работаю, — сказал я и перелез через ограждение.
За ограждением обнаружился технический карниз, полоса рифлёного металла шириной в две моих ступни, идущая вдоль балкона над вольером. Внизу, метрах в семи, лежала перепаханная песчаная арена.
Тело высоты не любило и доложило об этом немедленно, но тело докладывает, а решает голова. Я велел коленям работать и перенёс вес на карниз. Я встал на него, левой рукой держась за поручень ограждения, и ветер от дальних взмахов сразу толкнул меня в грудь.
— Назад! — Гольдман впервые на моей памяти повысил голос. — Покровский, вы самоубийца! Немедленно назад! Он вас порвёт! Снимите его оттуда!
— Всем стоять! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Никому не входить, не стрелять и не шуметь! Что бы ни происходило! Это врачебная манипуляция!
На плече тонко, беззвучно для всех, кроме меня, заскулили.
Бастион сидел на разгромленной скале, боком ко мне, и бока его ходили ходуном. До скалы было метров сорок. Я набрал воздуха, поднял шмат говядины над головой и заорал во всю глотку, вкладывая в крик всё неуважение, на какое был способен:
— Эй! Пернатый! Сюда смотри! Сюда, кому говорю!
Голова повернулась. Налитый кровью глаз размером с блюдце нашёл меня, сфокусировался, и я увидел, как в этом глазу не осталось ничего, кроме боли и ярости, слитых в одно.
Мясо я швырнул вниз, на арену, как бросают кость шавке. Для задыхающегося зверя в аффекте это было уже неважно, он не ел бы и не смог, но движение, крик и наглая прямостоящая фигура на карнизе сложились для его гаснущего мозга в одно короткое слово — враг.
Бастион ударил крыльями и снялся со скалы.
Полторы тонны серебра развернулись в воздухе и пошли на меня через весь вольер, набирая ход.
Про то, как выглядит атакующий грифон с точки зрения цели, литература умалчивала, авторы благоразумно не проверяли этого на себе, и теперь я знал почему. Он рос стремительно и неправдоподобно, как надвигающийся поезд, только поезд идёт по рельсам, а это летело на меня в полной тишине, если не считать хрипа, потому что кричать зверю было уже нечем.
Первый же мах на подлёте ударил в меня стеной воздуха и сорвал бы с карниза, как листок, если бы не рука на поручне. Он заметно сбавил скорость, группируясь. Пальцы левой руки я сжал до хруста, коленями упёрся в ограждение и остался стоять. Нога снова отдала болью, но вроде швы остались на месте.
На плече когти прошили куртку насквозь, до кожи, Паскаль держался за меня всеми своими хрящами.
— Док, — пискнуло у уха. — Док, оно летит! Оно на нас летит! Уже пора?
— Рано. Жди команду.
— Стреляйте! — сорвался сзади Гольдман. — Огонь! Снимайте его!
— ОТСТАВИТЬ! — рёв у меня вышел громкий. — Не сметь! Убьёте!
Кого именно убьёте, я уточнять не стал, годилось любое прочтение.
Краем сознания я отметил, что выстрелов нет. Старший охраны, спасибо его выдержке, придержал своих.
Что творилось в этот момент на балконе, я узнал позже от управляющего. Гольдман стоял, вжав обе ладони в бронестекло, ветслужба вцепилась друг в друга, а старший охраны держал палец на спуске и молился.
  
Бастион вырос передо мной весь и сразу. Он вышел из пике в трёх метрах, вздыбился, гася скорость, крылья развернулись во всю ширь, заслонив купол, свет и весь остальной мир, когтистые лапы, каждая с моё туловище, вскинулись к груди для удара. По всем законам его породы дальше следовал смертоносный клекочущий выпад.