Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)
— Мишенька!
Мама в этой жизни оказалась моложе, чем я её помнил. Лёгкая, загорелая, в льняной тунике, с распущенными волосами, в которых седина глядела скорее украшением. Она обхватила меня руками, привстав на цыпочки, у меня перехватило в груди так, что пришлось пережидать, уткнувшись подбородком ей в макушку.
— Приехал, — сказала она.
— С годовщиной, мам, — выговорил я. — Тридцать пять лет, это вам не шутки!
— Свет, ну ты его хоть в квартиру впусти! — прогудел из глубины квартиры отцовский бас. — Человек с грузом стоит!
Мама отступила, оглядела меня с ног до головы, отдельно задержавшись взглядом на букете, и просияла. Цветы я, к собственной гордости, купил сам, как было велено.
Я внёс своё хозяйство в прихожую и с облегчением опустил казан на тумбочку.
— Это вам. С годовщиной. Тут подарок и торт, Олеся пекла, — я запнулся, сообразив, что имя вылетело раньше времени.
— Олеся, — мама с удивлением подняла бровь. — Так. Об этом мы ещё поговорим за столом, и подробно. Разувайся, все уже собрались.
Из зала вышел отец, широкий, бородатый, в растянутой футболке, облапил меня и хлопнул по спине так, что торт спасло только чудо.
— Ну здоров, пропащий! — пробасил он. — Возмужал! Идём, а то без нас всё съедят.
В зале был накрыт стол, знакомый мне до последней трещины на полировке, раздвинутый по-праздничному, с крахмальной скатертью и маминым парадным сервизом, тем самым, из серванта, давнего года выпуска. За столом сидели гости.
— Мишка! — первым поднялся дядя Володя, мамин брат. — Ох ты ж, вымахал! Лена, глянь, помнишь, он у нас по двору на трёхколёсном гонял?
— Ой, Мишенька, — тётя Лена всплеснула руками. — Совсем взрослый. Как работа? Мама говорит, ты по зверушкам пошёл?
— По зверушкам, — подтвердил я, пожимая руки и целуя щёки.
— А это Варя, помнишь Варю? — мама подвела меня к худощавой женщине с короткой стрижкой. — Мы с ней на йогу вместе ходим. И Ваня, её сын.
Варю я не помнил ни в одной из жизней, но кивнул со всей возможной сердечностью. Ваня, подросток лет четырнадцати, с наушником в одном ухе, поднял на меня глаза, буркнул «здрасте» и вернулся к телефону.
Расспросы покатились по накатанной. Как доехал, как учёба, как здоровье, не похудел ли. Я отвечал, улыбался и ловил себя на странном раздвоении. Старик во мне умилялся каждому вопросу, потому что помнил, каково это, когда спросить уже некому. Молодой ёрзал на стуле и мечтал, чтобы его оставили в покое.
Спасение выкатилось из-под стола.
Именно выкатилось. Из-под скатерти выплыл пушистый шар размером с хорошую тыкву, дымчато-серый, с прижатыми ушами где-то на экваторе и янтарными глазами, утонувшими в меху. Шар прокатился по паркету, притормозил у моих ног и уставился.
— Мехалина! — Ваня мгновенно ожил и вынул наушник. — Иди сюда, маленькая!
— Котобок, — с уважением сказал я, присаживаясь на корточки. — Таких красивых ещё не встречал.
Мехалина обнюхала мою ладонь и милостиво позволила почесать себя где-то в районе подбородка, если у этой геометрии был подбородок. Профессиональный глаз тем временем работал без спроса. Экстерьер отличный, шерсть блестит, глаза чистые. И килограмма два лишнего веса, не меньше. Под пальцами, там, где у котобока полагалось прощупываться цепочке эфирных узлов, пружинил ровный слой сала, узлы заплыли и еле теплились. Раскормлена ветчиной безбожно.
— Она у нас особенная, — Ваня оживился так, будто в нём переключили тумблер. — Редкая порода! Их всего ничего. Она умеет катиться с горки по прямой, я ролики снимаю, у неё двести подписчиков уже.
— Вижу, — согласился я и от дальнейших комментариев воздержался. Праздник есть праздник, лекции о лишнем весе подождут.
Все расселись. Стол у мамы, как всегда, ломился, салаты шли слоями, и первые четверть часа разговор состоял из передай, положи и попробуй вот это.
Потом мама отложила приборы, сцепила пальцы под подбородком и посмотрела на меня взглядом следователя по особо важным делам.
— Так, — сказала она, и стол притих в предвкушении. — Теперь рассказывай. Кто такая Олеся.
— Олеся, — я понял, что отступать некуда, — это девушка, с которой мы вместе живём. Она повар. Торт — её работа, сама пекла, вам в подарок.
— Живёте, — повторила мама. Пауза у неё была выдержана безупречно. — Вместе. И давно?
— Порядочно, мам. Снимаем. Завтра, кстати, смотрим квартиру побольше.
— Квартиру, — мама прикрыла глаза, что-то прикидывая. — Так. Аура у этой истории хорошая, я чувствую. Но на смотрины ты её привезёшь. В ближайшие выходные.
— Свет, отстань от парня, — вступился отец, накладывая себе третью порцию оливье. — Повар! Ты слышала? Мужик с голоду не помрёт. Считай, партия.
— А клиника? — тётя Лена подалась вперёд. — Светочка говорила, у тебя целая клиника своя! Это же надо, в твои-то годы!
— Пет-пункт, — поправил я. — Небольшой. Два врача, ассистент, администратор. Лечим магических питомцев.
— И как, — отец глянул на меня, и в добродушном басе прорезалась отцовская бухгалтерия, — концы с концами сходятся? Аренда, налоги, вот это всё?
— Сходятся, пап. На аренду хватает, на зарплаты тоже, сейчас второе помещение под расширение ремонтируем. Приезжайте, покажу. У нас там снежный барс живёт, между прочим.
— Барс! — восхитилась Варя, и разговор, к моему облегчению, свернул на зверей, а дядя Володя поднял рюмку и произнёс тост за молодых, которые не сидят на шее, а сами шевелятся. Мехалина всё это время курсировала под столом от ноги к ноге, собирая дань с каждого сердобольного. Ваня, воровато оглянувшись на мать, спустил ей кусок ветчины, и котобок, довольно заурчав, укатился с добычей в сторону кухни.
Дядя Володя как раз дошёл до середины истории про соседский колодец, когда с кухни раздался визг.
Визг был дикий, с шипением и подвыванием, и следом загрохотала посуда, что-то покатилось, зазвенело и хлопнуло. Я сорвался со стула первым, рефлексы двух жизней сработали единогласно.
Навстречу мне из кухонного проёма пушечным ядром вылетела Мехалина. Шерсть стояла дыбом во все стороны, отчего шар стал вдвое больше, лапы работали, не касаясь паркета. Она пронеслась мимо меня, с разгону взлетела Ване на руки и вжалась в него, мелко дрожа всем своим желеобразным телом.
На кухне было пусто. Опрокинутая миска с водой докручивала последний оборот на линолеуме, с сушилки свисало сброшенное полотенце, а на полу валялся кусок ветчины, недоеденный и брошенный в панике. Зверь, бросивший еду, напуган всерьёз, это я знал по работе. Я заглянул за холодильник и под стол, пока подтягивались остальные.
— Да бывает, — дядя Володя оглядел разгром. — Тени своей испугалась, они такие.
— Или огурца! — хохотнул отец. — Я видосы смотрел, коты от огурцов до потолка сигают. Свет, у нас огурцы на кухне лежали?
— Мехалина не кошка! — оскорблённо крикнул из зала Ваня. — Она Котобок! Она огурцов не боится, она их ест!
— Вот и я говорю, странно, — Варя вернулась к столу, оглядываясь на сына. — Она у нас вообще ничего не боится. К ней соседский алабай однажды сунулся, так она его сама с участка выкатила.
Ваня тем временем прижимал свой дрожащий шар к груди и наглаживал его обеими руками, шепча что-то успокоительное в прижатое ухо. Шерсть на Мехалине медленно и неохотно опадала.
Пока родня, посмеиваясь, поднимала миску и вытирала лужу, я присел рядом с Ваней и легонько, самым краешком, приоткрылся эмпатии. От дрожащего шара плеснуло ужасом пополам с обидой.
«…зелёное!.. там зелёное было!.. из воздуха!.. прямо из воздуха, из ниоткуда!..»
Я почесал Мехалину за прижатым ухом, успокаивая, а внутри у меня неприятно похолодело. Зелёное, из ниоткуда. Перекормленному котобоку с заплывшими узлами могло померещиться что угодно, звери с ожирением вообще склонны к тревожности, это я знал по опыту. Одна беда, конкретно это видение до дрожи напоминало мне одного конкретного пациента, оставленного на другом конце города в запертой клетке.