Утопленник из Блюгейт-филдс

— Значит, он вернется, — язвительно заметил домовладелец. — А вы, стало быть, собираетесь до тех самых пор торчать здесь словно столб? Вы распугаете всех моих… посетителей! Для такого заведения нет ничего хорошего в том, если вы стоите здесь! Это навевает дурные мысли. Люди станут думать, будто тут что-то стряслось!
Питт вздохнул.
— Конечно, нет. Но я вернусь. И если ты выгонишь Альби или сделаешь ему плохо, я отправлю тебя в Колдбат-филдс прежде, чем твои гнусные ноги успеют коснуться земли!
  
— Вижу, он вам приглянулся, да? — Лицо старика скривилось в грязной ухмылке. Воспользовавшись замешательством Питта, он выбил его ногу из щели и захлопнул дверь.
Инспектору не оставалось ничего другого, кроме как отправиться обратно в полицейский участок. Он и так уже опаздывал, а у него было еще много дел.
Гилливрей несказанно обрадовался известию относительно поджигателя, и прошло четверть часа, прежде чем он наконец спросил у Питта, почему тот так задержался.
Инспектор предпочел подойти к правде окольным путем.
— Что вам еще известно об Альби Фробишере? — спросил он.
— О ком? — нахмурился Гилливрей, словно не сразу сообразив, о ком идет речь.
— Об Альби Фробишере, — повторил Питт. — Что вам еще о нем известно?
— Помимо чего? — в раздражении спросил сержант. — Он мужчина-проститутка, вот и всё. Чего еще не хватает? Какое нам дело до всего остального? Мы не можем арестовывать всех гомосексуалистов города, ибо в таком случае мы только этим и будем заниматься. К тому же надо еще доказать, что он занимался своим ремеслом, а как это сделать, не привлекая его клиентов?
— А что плохого в том, чтобы привлечь клиентов? — впрямую спросил инспектор. — Они виновны нисколько не меньше его, а то и больше. Им не нужно думать о том, как заработать на кусок хлеба.
— Мистер Питт, вы хотите сказать, что проституция — пристойное занятие? — спросил потрясенный Гилливрей.
Обыкновенно лицемерие приводило Томаса в бешенство. На этот раз, поскольку этот вопрос вырвался у сержанта совершенно непроизвольно, его захлестнула полная безысходность.
— Разумеется, нет, — устало произнес инспектор. — Но я могу понять, как многие из тех, кто торгует своим телом, доходят до этого. А вы осуждаете тех, кто прибегает к услугам проституток, в том числе даже подростков?
— Нет! — вырвалось у Гилливрея. Сержант был оскорблен; сама эта мысль вызывала у него отвращение. Затем до него дошло, какие выводы естественным образом вытекали из его предыдущего заявления. — Ну… я хотел сказать…
— Да? — терпеливо спросил Питт.
— Это не приведет ни к чему хорошему. — Гилливрей покраснел, говоря эти слова. — У тех, кто общается с Альби Фробишером, есть деньги — скорее всего, это люди благородного происхождения. Не можем же мы арестовывать людей этого круга за такие мерзости, как половые извращения. Только подумайте, к чему это приведет.
Питту можно было ничего не отвечать; он знал, что выражение его лица будет достаточно красноречивым ответом.
— У многих людей самые… самые разнообразные вкусы. — Щеки Гилливрея стали пунцовыми. — Не можем же мы лезть в чужие дела. Все то, что делается приватно, так, чтобы никто об этом не знал… — Набрав полную грудь воздуха, он с шумом его выдохнул. — В общем, лучше оставить их в покое! Нам нужно думать о настоящих преступлениях — мошенничестве, воровстве, разбое и тому подобном, — в которых есть пострадавшие. То, чем благородный господин занимается у себя в спальне, касается только его одного, и если эти деяния противоречат законам божьим — в качестве примера можно привести прелюбодеяние, — лучше предоставить карать за них самому Господу.
Усмехнувшись, Питт посмотрел в окно на струйки дождя, стекающие по стеклу, и мокрые улицы.
— Если только, конечно, речь не идет о Джероме.
— Джерома судили не за его противоестественные наклонности! — с жаром возразил Гилливрей. — Его осудили за убийство!
— Вы хотите сказать, что, если бы он не убил Артура, вы бы закрыли глаза на все остальное? — изумленно спросил инспектор. Затем внезапно до него дошло, что Гилливрей сказал: «его осудили за убийство», а не «он виновен в убийстве». Что это было — неудачное выражение или непроизвольное признание тех сомнений, которые оставались у него?
— Если бы Джером не убил Артура, полагаю, никто ни о чем не узнал бы. — У Гилливрея был наготове идеальный, рассудительный ответ.
Питт не стал ничего возражать; скорее всего, это было так. И, разумеется, если бы его сын не был убит, Энсти Уэйбурн ни за что не стал бы преследовать Джерома в судебном порядке. Кто в своем рассудке будет сам раздувать подобный скандал? Уэйбурн просто выставил бы наставника вон без рекомендаций и на том удовлетворился бы. Одних только бездоказательных намеков на небезупречные моральные устои Джерома было бы достаточно для того, чтобы разбить его карьеру, а имя Артура осталось бы даже неупомянутым.
— В любом случае, — продолжал Гилливрей, — все это дело осталось позади, и вы только породите множество ненужных проблем, цепляясь за него. Я больше ничего не знаю об Альби Фробишере и предпочитаю ничего не знать. И вы должны согласиться, сэр, что так будет лучше — при всем моем уважении к вам.
— Вы верите в то, что Джером убил Артура Уэйбурна? — неожиданно спросил Питт, удивив даже самого себя столь наивно откровенным вопросом.
Голубые глаза Гилливрея вспыхнули, выражая внутренний дискомфорт.
— Я не присяжные, мистер Питт, и не мое дело судить о виновности или невиновности Джерома. Не знаю. Все показывает на то, что он действительно убил Артура. И, что гораздо важнее, закон нашей страны решил именно так.
— Понятно.
Больше добавить было нечего. Оставив эту тему, Томас вернулся к делу о поджоге.
Еще дважды Питту удавалось выбраться в Блюгейт-филдс, в тот район, где находился дом, в котором снимал комнату Альби Фробишер. Тот так и не вернулся. Когда инспектор пришел в третий раз, дверь ему открыл подросток еще моложе Альби, с любопытным циничным взглядом, сразу же пригласивший его войти. Комната была сдана новому постояльцу. Альби нашли замену, будто его вообще никогда не существовало. В конце концов почему должно пустовать великолепное жилье, в то время как оно могло бы приносить выручку?
Питт осторожно навел справки в нескольких других полицейских участках, расположенных в похожих районах — Севен-Дайлс, Уайтчепеле, Майлс-Энде, Сент-Джайлсе, Девилз-акр, — но никто не слышал о том, чтобы Альби перебрался туда. Само по себе это еще ничего не означало. Тысячи попрошаек, проституток, мелких воришек постоянно перебираются с место на место. Многие из них умирают молодыми, однако в человеческом море о них думают не больше, чем об одной волне на океанских просторах, такой же безликой и не отличимой от других. Определенные имена и лица остаются в памяти, потому что их обладатели поставляют информацию о преступном мире, благодаря которой по большей части и удается раскрывать многие преступления, однако подавляющее большинство мелькает мимо анонимной массой.
И Альби, подобно Абигайль Винтерс, исчез бесследно.
На следующий день, не имея никаких определенных планов, Питт отправился в Ньюгейтскую тюрьму навестить Мориса Джерома. Как только инспектор вошел в ворота, его встретил знакомый запах: казалось, будто со времени его предыдущего визита прошло всего несколько мгновений. Всего несколько мгновений с тех пор, как эти высокие сырые стены смыкались вокруг него.
Джером сидел на соломенном тюфяке точно в той же позе, что и тогда, когда Питт видел его в последний раз. Он по-прежнему был гладко выбрит, однако его лицо посерело, кожа обтянула скулы, нос заострился. Воротничок сорочки по-прежнему был белоснежный и накрахмаленный. В этом, несомненно, чувствовалась рука Эжени.
  
Внезапно инспектор поймал себя на том, что при виде этого скорбного зрелища у него внутри все переворачивается. Ему пришлось сглотнуть слюну и сделать глубокий вдох и выдох, чтобы справиться с тошнотой.